«В Москву ей приходится ездить ночными поездами... Не смыкает глаз, боясь проспать, да и всё равно заснуть она не может, и читать – не читается.. и время ползёт томительно медленно... Она поднимается, и за её спиной по стене поднимается тень и, сломанная пополам, распластывается по низко нависшему потолку, неуклюже и издевательски повторяя её движения. Натягивает тёплый чулки на тёплые чулки, тёплую кофту на тёплую кофту, с трудом втискивается в шубу, обматывается шарфом... стараясь ничего не задеть, выбирается из комнаты. Во дворе от мороза перехватывает дыхание. На улице ни огня. Фонарей нет. Окна темны. Одна в нескончаемом Коммунистическом проспекте. Идёт наугад, ничего не видя, оглушённая отчаянным скрипом собственных шагов, её кажется, что кто-то её нагоняет. Кто-то идёт следом...Наконец, там, где проходят рельсы, – жёлтое пятно фонаря. Потом ледяной ад вагона. От промёрзшей скамейки стынет спина, немеют от холода пальцы. Тепла уже не удержать. Вагон пуст, его не согревает дыхание людей. И когда на остановке вваливаются какие-то парни, она пугается, боясь, что отнимут паспорт, деньги. И так, в полубреду-полудрёме, проходит время. Наконец, Москва, Белорусский вокзал. Выскакивает на улицу на деревянных, негнущихся ногах и тут же ныряет в белые клубы пара, которые выбиваются из дверей уже открытого метро. Катящаяся лестница. С трудом и страхом вцепляется в поручень. Зато тепло. Площадь Маяковского, затем, площадь Свердлова, следующая – Дзержинского. Выходит. Площадь пуста. Чёрные окна. Фонари не горят. Марина не знает, что, быть может, именно сейчас в одном из светящихся окон Лубянки, Свердлов-сын пытает на допросе её дочь Алю. Театральный проезд сворачивает на Пушечную, пересекает её и исчезает в подворотне – в тёмном длинном туннеле, в конце виден кусок двора и спящий пятиэтажный дом. Затем вторая подворотня – туннель покороче и налево странное приземистое здание с окнами во всю стену, забранными решёткой, и почти в углу у третье подворотни, выходящей на Кузнецкий мост, низенькое крылечко, две ступеньки и запертая дверь. От неё, вдоль все стены жмутся друг к другу неуклюжие, замотанные платками и шалями тёмные фигуры. Марина примыкает к очереди... Доска «Приёмная НКВД»..Очередь стоит долго, потопывая валенками, терпеливо и немо ждёт, пока проснётся Москва... Окна покрыты толстой наледью. Обшарпанные стены. Все.. молча, погружённые в своё горе. Никто не знает заранее, какой ответ в окошке ждёт каждого из них и не будет ли короткого гавканья: «Не числится!». Многие не выдерживают, начинают рыдать, падают в обморок. Ещё один ночной маршрут Марины Ивановны : по Лесной улице к Новослободской, к Бутырской тюрьме, Где содержится Сергей Яковлевич. Там у глухой каменной стены выстаивают долгие ночные часы, прижимаясь друг к другу, такие же измученные, измотанные люди, ожидая, когда отворится в тюремных воротах калитка и пропустят их...»
Мария Белкина «Скрещение судеб», отрывок из книги.
НА ВЕС КРОВИ
Не чист с лица :
– Не числится!
Окна покрыты наледью.
Страна – в пропасть – нелюдью
Ведома... Ведь, дома Родины – нет :
Раскулачена, от мала до в е л и к а...
Звоночек от «в е л и к а» трёхколёсного :
Посторонись, дядя!
Крёстного
хода замкнутый круг.
Около года ищет крюк –
Глазами.
Пепельным взглядом – бредёт вскользь, сквозь.
Взлёт птиц врассыпную...
Поэт и толпа –
живут бок о бок,
умирают
врозь.
В сорокаградусный,
Марина :
Ганина яма,
Галлиполи,
Галицино,
здесь надобно помолиться, но
некому – небо порожнее...
Эх, надо бы с прочными, как гвозди гроба, людьми
быть осторожнее..
Белорусский вокзал,
Скопом жить приказал
конопатый горец...
Выход на площади Свердлова (отца),
В час, когда пытает Свердлов (сын) – её дочь...
Раздвигает слепыми руками – она – дичь..
Бредёт к её, навсегда и уже никогда,
Але...
На дворе – Сороковой.
Под платками – станет, стонет,
стынет – вой.
На Виндавском, вплоть до Рижского, вокзале...
Долго жить чахоточным дням приказали!
На перекрестье :
Столыпина и Швондера,
Смерти и гибели,
Участи в затылок и
совести впроголодь;
на перекрёстке
Кузнецкого и Пушечной –
мясом пушечным
встали –
В очередь.
К физиономии с решёткой в окне,
с портретом над..
застрял в рамке,
как пуля в ранке,
в господском ранге –
с руками по локоть, крепче стали,
с ухмылкой усатой,
семинарист со стишками –
Джугашвили, по кличке Сталин...
Объятая жаром холода,
душа – сливается с серой массой
станции «Площадь Ешуа Гаухманна старшего»,
на века господином судеб ставшего,
Пока младший, следователь Лубянки,
пытает, битый час, с утра в ночь, её дочь,
Она приближает себя – прочь –
к изнанке тяжёлой от крови территории счастья народа в затылок,
Слетавшего в Космос, посреди «лес рубят со щепками» и
сданных, порожних надежд, и бутылок.
Где на школьной доске : «рабы – не′мы, вместо не мы»,
Где пол в Варсонофьевском в гараже – от руки с наганом ещё не мыт;
Она бы перешла на русский мат,
Но она ещё жива, живым – жена и мать...
И надо идти.
Сквозь строй по ранжиру,
Надо прикинуться, просто, метро пассажиром,
Чтобы не мешать искреннему,
как мозоль от плохо намотанной портянки,
счастью на горе чужом,
Надо дойти, доползти – изрубленным на куски ужом,
Дотянуться рукой до окна с двуногим в фуражке...
На века блевотина!
Сельди в бочке, осадок во фляжке –
Нас слюнявят с кровью жирные губищи!
Сгинувшие судьбы...
Кто нас всех отыщет!?
Сосланные скопом – миллион в потоке
Раскулачен, вкопан – в память, в край жестокий :
Голод ребятишек, вымерли крестьяне,
Я прошу вас, тише...
Ветер, пусть, помянет –
Тихим сухостоем, шелест в три аршина...
К «Площади Свердлова» подошла машина,
Выгрузила ловко парочку с букетом...
Здесь, где Ленин Вовка речь держал, с билетом
Волчьим, льнёт Марина, стелет кровь походки –
К тёмному окошку...
Пальчик выбьет нотки
Из-под клавиш белых в чёрном, из рояля,
Чтоб Шопен и Моцарт,
«Реквием» и Аля, –
Всё слилось в кромешный
Хор аккордов с дрожью...
– Сдохнем все? Коне(ш)но!
Прём по бездорожью
«Площади Свердлова», переименован
Лишь асфальт, а жизнь-то...
Та же смерть, с обновой!
Новым поколеньям – крови по колено!
Витька пал геройски... Ждали, пока Лена,
став вдовой героя, вырастила сына...
Тихо за горою
выскулилась псина...
Звёздочкой фанерной
Коротает ночку – обелиск... Манерной
Кажется, иль в точку? – речь моя родная,
Пафос в три аршина...
К «Площади Свердлова»
подошла машина...
Ни конца, ни края счастью скопом, братцы,
На могилах свежих есть кому прибраться...
В смерть идёт Марина – никогда уж рада.
А народ с поэтом – разве вместе? – рядом.
P.S.
Отчасти, каждый свой вклад – в Марину,
Кто любит : поздно, вдогонку, в спину..
Навалом смерти.
Для всех, отныне.
Глазами смерьте!
Кто нас отнимет :
От правды с комом :
Убита – скопом!
Где свет искомый? –
Во тьму закопан.
© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126073005051
----------------------------------------------------------------------------------------
«Нельзя писать просто хорошие стихи»
Осип Мандельштам
«Но художественная значительность произведения измеряется не глубиной мыслей, высказываемых автором, а теми непроизвольными духовными испарениями, которые создают атмосферу произведения»
Осип Мандельштам
«Обыкновенный человек, когда имеет что-нибудь сказать, идёт к людям, ищет слушателей; – поэт же наоборот, – бежит «на берега пустынных волн, в широкошумные дубровы». Ненормальность очевидно... Подозрение в безумии падает на поэта. И люди правы, когда клеймят именем безумца того, чьи речи обращены к бездушным предметам, к природе. а не к живым братьям. И были бы вправе в ужасе отшатнуться от поэта, как от безумного, если бы слово его действительно ни к кому не обращалось. Но это не так... С кем же говорит поэт? Вопрос мучительный и всегда современный... Он бросает звук в архитектуру души и, со свойственной ему самовлюблённостью, следит за блужданиями его под сводами чужой психики. Он учитывает звуковое приращение, происходящее от хорошей акустики, и называет этот расчёт магией... Поэт не только музыкант, он же и сам служит мессу и слушает её»
Осип Мандельштам
«Разница между литературой и поэзией следующая : литератор всегда обращается к конкретному слушателю, живому представителю эпохи. Даже если он пророчествует, он имеет ввиду современника будущего. Литератор обязан быть «выше», «превосходнее» общества. Поучение – нерв литературы. Поэтому для литератора необходим пьедестал. Другое дело поэзия. Поэт связан только с провиденциальным собеседником. Быть выше своей эпохи, лучше своего общества для него не обязательно...»
Осип Мандельштам
« В своём стихотворении «Поэт и толпа» Пушкин с удивительным беспристрастием предоставляет черни оправдываться. Оказывается чернь не так уж дика и непросвещенна. Чем же провинилась эта очень деликатная и проникнутая лучшими намерениями «чернь» перед поэтом? Когда чернь оправдывается, с языка её слетает одно очень неосторожное высказывание : оно-то переполняет терпения поэта и распаляет его ненависть:
А мы послушаем тебя –
вот это бестактное выражение. Тупая пошлость этих, казалось бы, безобидных слов очевидна. Недаром поэт именно здесь, негодуя, перебивает чернь... Отвратителен вид руки, протянутой за подаянием, и ухо, которое насторожилось слушать, может расположить к вдохновению кого угодно – оратора, трибуна, литератора – только не поэта... Конкретные люди, «обыватели поэзии», составляющие чернь, позволяют «давать им смелые уроки» и вообще готовы слушать что угодно, лишь бы на посылке поэта был обозначен точный адрес. Так дети и простолюдины чувствуют себя польщёнными, читая своё имя на конверте письма. Бывали целые эпохи, когда в жертву этому далеко не безобидному требованию приносились прелесть и сущность поэзии. Таковы ложногражданская поэзия и нудная лирика восьмидесятых годов. Гражданское и тенденциозное направление прекрасно само по себе :
Поэтом можешь ты не быть,
Но гражданином быть обязан –
отличный стих, летящий на сильных крыльях к провиденциальному собеседнику. Но поставьте на его место российского обывателя такого-то десятилетия, насквозь знакомого, заранее известного, – и вам сразу станет скучно»
Осип Мандельштам
«А единственное, что нас толкает в объятия собеседника, – это желание удивиться собственным словам, плениться их новизной и неожиданностью... Поэзия, как целое, всегда направляется к более или менее далёкому, неизвестному адресату, в существовании которого поэт не может сомневаться, не усумнившись в себе»
Осип Мандельштам
«Никакого «высокого уровня» у современников в сравнении с прошлым нет. Большинство стихов и теперь просто плохи, как были плохи всегда большинство стихов. Плохие стихи имеют свою преемственность – если хотите, они совершенствуются, поспешая за хорошими, своеобразно перерабатывая и искажая их. Теперь пишут плохо по-новому – вот и вся разница!»
Осип Мандельштам
---------------------------------------
