Как не хватает мне :
страны, листающей, – в глубоком обмороке сада вешней мысли,
там где сквозь взгляды – молоком желаний скисли, –  страницы «Трёх сестёр»
иль облик вишневого сада, что ж, вишнёвым
 с улыбкой горькой в тонкой пьесе наречён.

Там сердцем знал я – что живу! И что почём...

Я ввысь оглохшей памяти стою – совсем,
со всем что есть один, наедине
С шагами голосов, как на войне,
Контужен грохотом настигшей тишины,
такой наставшей!

Ей пожары не страшны,
Давно сгорели – взгляды, судьбы, дни,
Давным-давно остались все и сплошь – одни...

Как не хватает мне страны – с расшатанною нервною системой,
пусть немногих, пусть, обыватели об них с порога ноги,
Но только бы не спали вслух ночами,
Не за себя, а чтобы вздрогнула плечами
И ужаснулась – жизнь, собой самой, сама!

Как мысль убитая, сошедшая с ума,
исторгнута! –  и приземлённых с отчеством о двух ногах.
Я память волоком тащу, увяз, у вас увяз в снегах
Мой в кровь избитый голос с кромки смерти :

«Проснитесь, зеркалам своим поверьте!»

Но утро вечера окажется моложе,
Бродячий ветер кость обглоданную гложет.

И никого. Спит спящий сон, такой людской.
Лишь Бунин – прочь спешит вдоль Поварской.

Лишь тащат на руках в последний путь –
какого-то Есенина и Блока,
И сплёвывает ветер-лежебока
Ленивый дождик, и относит журавлей
К окраинам тоски моей, с полей
Неспешно воздымаются туманы...
Спит в Комарово – «будка», дума Анны..
А я рифмую, всё про всё, напропалую...
Как будто у виска стволом балую.

 Как не хватает мне – любви, вокруг да около!
Кому-то : «Станция Лубянка», кто до «Сокола»

Доедет... С керосином для княжон.. Вагонов вой расслышу, сколько я...
Имени Войкова судьба у всех у нас...Станция, «знчт», «Войковская»,
 
Воздух в окрестностях расстрела – он, наверное,
 отныне имени Гумилёва? –
Нет, но навсегда, как городской асфальт,
забрызган каплями
 и с харканьем заплёван...

Как мне сполна хватает нынче –
устремлённых в никуда дородных доходяг
досуга стариковского!

Молотом вдарить бы – имени Маяковского
По богомольцам, воцерковлённым в сладкую ложь!

Мы на руках своих мёртвых любимых несём,
каждый божий день!
В тень!

Встань, сожитель благодати на крови,
А то голову напечёт, место под солнцем, накровит
Тебе на ладони – вера в бога имени убитого отцом сына!

Жизнь валяется под ногами толпы,
как брошенная псина.

Вынь да положь – дрожь
глаз, которые разучились – рыдать напропалую,
по всем, по которым звонит колокол, век за веком!

Мне стыдно – стоять рядом – за сто километров рядом,
стыдно называться, числиться, жить стыдно – и умирать страшно –
оприходованным сверху человеком!

И я прячусь – за рифы, за рифму, за ширму
Тридцать Седьмого и Двадцать Шестого;
за Шестова и Канта прячусь,
за край движения простого :

Шаг в воздух с этажа – так попрошу читать мои строки!
Они окровавленной искренностью милостиво жестоки.

За ними – кровь миллионов – от детей до поэтов,
от руин до склонившихся над сыновьями матерей!

Матерей, скорей, читающий,
становись мятежником духа,
взламывай покой, запертых на амбарный,
выломанных толпой дверей!

Как мне не хватает тебя, Читатель –
читающий в голос, как в последний в жизни раз!
Не хватает твоих, осенённых, укоренённых в рыданиях,
пристальных, глубоких и тихих в стойкости глаз!

В пустые зенки любителей быта –
строки свои трачу, годы напролёт,
да что же это!?

Где он – наш сад вишнёвый, наши три сестры,
наш Фирс несчастный, наше чеховское в веках, осеннее лето?
Где вся наша прошлая будущего окровавленного жизнь,
что, ради вот этого... все страдания, похороны и муки?!

Я прощаюсь с вами до скорого,
окрылённым опускаю в высоту Неба
рукописные руки.

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126030505057