­­

«На самом деле писатель – слуга языка, не наоборот. Язык отражает метафизическое отношение. Язык развивается, достигает определённой зрелости, достигает определённого уровня, а писатель просто оказывается поблизости, чтобы подхватить или сорвать эти планы. Писатель пишет под диктовку гармонии языка как такового. То что мы называем голосом музы, на самом деле – диктат языка. Когда человек пишет «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты», – это не столько потому, что он действительно помнит «чудное мгновенье», сколько потому, что слова, нечто в языке, выкладываются этим гармоническим образом, и эта гармония указывает на какое-то психологическое состояние. Писатель – орудие языка»
Иосиф Бродский

«Умирающая красота... Данте говорил: один из признаков истинного произведения искусства в том, что его невозможно повторить»
Иосиф Бродский

«Если главным отличием человека от других представителей животного царства является речь, то поэзия, будучи наивысшей формой словесности, представляет собой нашу видовую, антропологическую цель. И то, кто смотрит на поэзию как на развлечение, на «чтиво», в антропологическом смысле совершает непростительное преступление – прежде всего против самого себя»
Иосиф Бродский

Звукопись сна

Какая мощь вторжения чужого времени,
какая тьма веков на всём! –
Несёт бесшумно вахту в море лепоты стоящий ветер.

Заставил ёкнуть сердце сон, – как будто в залу с русскую судьбой
громадой существа добротности Германии времён Вильгельма –
рояль, под чёрный цвет, внесён:

или как если бы, вдруг, спящий мальчик подошёл к окну
и насухо весь грозный ливень вытер –

И сразу позабыл поступок этот свой...

Как в спящем царстве грёзы – грозы сошествие –
ватагой громы
бродят!

Гостиница, похожа на «Савой», сменяет кадр сна : и розы бредят
о том, как подарили их с любовью, о том, как в фильме «О любви» сонм чувств
блуждает по глазам в слезах актрисы тонко...
Сшибает лай – с бутонов лепестки. Молчит сосна на взморье,
совсем как – заглядевшаяся в дождь над морем августа – эстонка...

И тишины невпроворот.

И кувырком, в водоворот,
Как будто Данте смыт потоком
Спирали времени, в жестоком
Верченье судеб здешних – ад
Невосполнимостью утрат
Кичится, кровью омывая,
Разбрызгивая скрип трамвая,
В воронку втягивая взоры,
Стон с хрустом вбрасывая в зори...

Избитых судеб череду,

С обеих рук через еду, –
Сон судорожно спит, толкая
Под локоть : «Ну, проснись, такая
Разверзлась бездна смыслов...Погоди...

По бездыханной бьёт груди
Горячий дождь с холодным потом...
На этаже, буквально, пятом
Раскрылась форточка во двор,
Продолжив странный заговор...

Вновь сон, меняя декораций
Цвет с расстановкой, убираться
Всесильно предлагает бравой
Моей реальности, оравой
Шальных изысков – мчит куда-то,
Покрыв гербарий чувств, как ватой,
Убитых крыльев разворот
Прекрасной бабочки, берёт
Меня за глотку, продолжая,
Рыдая с радостью, чужая
Смеётся грозно ипостась!

Душа до крови увлеклась
Самой собой – бездонной ямой :
Глубокой вверх, в дождях упрямой
Той достоверностью, где дети
Играют в звуки..

Просто, деньте

Куда-нибудь злой опыт фальши
И звонкий сон смотрите – дальше!

Сон сам, как сом на ус, наматывает странные слова на ветви яблонь,
столь витиеватых крючьями раскидистыми, словно
Изломанные ужасом картины рук, раскинутых под Ровно
в июне Сорок первого и свой

Оглохший шёпот вижу явно, как тебя,
Ртом чествующий голос свой, как бы взмывающий с моих ладоней,
Всё сладострастнее, всё беспардонней,
Окрестность истины безбрачной теребя

Какой-то мыслью б р о с о в о й..

И сердце, ух, как кровью в стенки бухает,
как полночь страшно глухо ухает
совой...

2.

Пляска, в доску...

Клеймение.
И жжёный выкрик слова :
Сограждане! – объятый кровью сбор
Всех составных частей широкого улова
Вас человеков, и вонзённый в высь собор

Низринутой в покой Небес, скуластой, словно горы,
Как будто броненосцы с грохотом от якорей, –
Тоски моей!

Как на расправу люди скоры!
В просторном поприще в развес бушующих морей –

Я – царь и бог – владею, как булатом,
Изгибом слова, закалённого во льду,
Как песенка, пропета в грудь Булатом,
В тяжёлый мир с повинной явкою войду,
Поникшей головой упрямо целясь
В замшелый строй из толоконных лбов, быка
Напоминая нарастающую цельность,
Намну вам, обыватели, бока!

Спартак с мечом наперерез,
Иль Данко, вырвав сердце, в путь с горючей
Огромной кровью сердца, как светло!
В застенках ваших душ подкапывают крючья
И на мустанга, в кровь, накинуто седло!

Пора сказать : как мало нас средь ваших миллионов негодяев!

Бездельник духа мне указывает как
Жить по ранжиру... Я, шагами негодуя,
В пыль втаптываю с сукровицей шлак...

Но... вновь бегу,
бегу навстречу рьяной,
осатаневшей тле – толпе из рыбьих глаз!
И окропляют заросли бурьяна,
И ни при чём никто, в который
мёртвый раз.

Ни справедливости.

Ни чувства памяти, –

копыта от кобылы...

Стон клячи – под кнутом – движенья фальшь!

Как беспросветно всё...
Убийцы – все, как были,

Как мясники, ощупывают фарш

Свинины с солью, в ненасытности унылых,
С подтёком фартуки, хруст взмахов, с кровью взгляд!
Тысячелетия в разливах тайны Нила..

Но пушки с пристани мечтам пристать велят!

Все чаяния с блюдца не допиты,
Валяются, как судьбы – рвань и срам.
Нащупают вручную следопыты
Битком набитый бдениями храм.

Мечты в коробках из-под обуви, размера
Тридцать седьмого, Сорок первого, жизнь ждут,
Как чай глотка, из термоса, раз мера
Безмерность в плен взяла и досконально тут
Бдит обывательская суть... Мой жар клеймённый
Не по карману богачам простых словес.
Израненные ветром ветки клёна
Забыты взглядами... И больше нет чудес :

Ни в слове.
Ни в мечтах,
Ни в тех коробках,

В которых, из под обуви, храним
Восторг из плюша, вниз выглядывает робко
Со сломанной пружиной херувим.

Я крошки таинства в ладонь сбираю,
Закину крохи в рот, с залитого стола.
С достоинством, по самому по краю,
Проходит Вечность, и позиции сдала
Наёмных современников ватага,
Лишь ты да я... Да Небо... Выстрел у виска!
Вслух, под ногами хлюпнет кровью влага
Дождя июльского из Юрского леска...

Спят седоки убитые.

Кобылы –
Правдоподобно стоя спят
В разгар лугов.

Все на местах.
Такие же, как были...
Остановился на согласной Иегов(а)

Из веры в веру, подтекающей, как слюни
С младенческих уснувших губ – она,
Седая бездна, будто тень слетает с лани,
В заплаканную даль летит страна
Не пуганных страданий, друг за другом
Уходят в землю кладбищ – день за днём.
Мчит обруч на круги своя... Как плугом
Вспахали судьбы.. Вычерпанным дном
Гремит ведро, пустое, как кондовый
Сожитель на крови простых деньков.

В пол пляшут яростно – заплаканные вдовы,
Хмельные в доску, скачут полечку веков!

3.

Седые мальчики

Не с боку на бок от волны ворочась лодки
Прижаты к пирсу, – к оголённым проводам
Прижаты! .. Вихрь пулемёта снёс пилотки...
Я верил, что не зря... Что жизнь отдам...

Разлука смертная... Перон. Крик : «По вагонам!» –
И женский лик война мгновенно обрела...
Звёзд россыпи прильнули к небу, как к погонам,
И чёрный ворон в песне расстелил крыла :

И «что ты вьёшься надо мной» – шли глотки хором
Забыв о выстраданной тяжести бинтов.
От нас шарахалась судьба, брала измором,
В висках допытываясь : к смерти ты готов?

Не поздно жить, но, видно, жизни пролетели
Над головой, как строй осенних журавлей.
Широкой кровью марко залиты метели
Над массой чёрных точек тел в снегах полей.

...Сквозь забытьё пророс тягучий смысл напева,
Навстречу залежам невыплаканных мук.
Зажав в горсти бумажный с мелочью, на пиво,
Наш трёхлитровый рубль, в слезах повинен лук,

Седые мальчики донашивали годы,
А гимнастёрки – тяжесть звона орденов.
Руки единственной кулак об стол, мол, гады,
На нас в рай въехать..! –

всхлипы стихли пьяных снов.

Вдруг, развернув меха гармошки до предела,
Рванула горло ночь, аккордом взорвала
Душа округу... Тьма... Атака поредела...
Заглох покой, залитый, прямо из горла.

Сердца стихали – по больницам, по клетушкам.
Вслух громыхал последний, с танками лоб в лоб,
Оглохший бой : «Кресты» брони навстречу пушкам...
Вдоль кладбищ Родины светлел травы озноб.

Натужно выскулилась псиной подворотня.
На миллионы счёт на пальцах не считать.
«Налево» щёлкал в старой «Волге» поворотник,
И, закурив, рука, дымком обдавши стать,

Вела машину ранней улицей эпохи.
Под сердцем сладко ныл осколок злой судьбы,
В которой мысли и дела не так уж плохи,
Но смыслы выструганы гладко, как гробы.

4.

Перекрестья

Дождь коснулся листвы. Шёпот спавший
Проторил себе путь в млечной мгле.
Что сказать... Что возьмёшь с этих, с павших –
За бессонную в мутном стекле,

Беспризорную Родину горя,
Что вповалку роняла своих
Вновь рождённых! Слезам молча вторя,
Дождь коснулся лица и затих –

Ветер, вытер дождинки с подтёком
Кто-то : он ли, она, или ты?
Мгла сочилась багровым потоком

(1) На пустых перекрёстков кресты.
(2) На ручных перекрестьев кресты.

5.

Давайте, люди!

Давай раскрасим фамильярность в кипучих жестах скомороха!
Колпак дурацкий вслух наденет – мой режиссёр, – речь заплетая.
Пьянит застолье слов меня – как будто это ручка Соньки золотая –
Качнулась, в такт волне возликовавших ног и рук, вполне неплохо.

Несите нам коктейль : из Рембрандта и лепета цикад, носите
В строке моей – манто из песни лебединой, накиньте шубу,
В которой шёл счастливый Мандельштам в безбытности житья и шёл бы,
Если бы Время на курантах заклинить ломом, в кровь насытив

Утробу горца – в колыбели... Давайте свет глотать факиром,
Тех, кто с количеством к ГУЛАГу подкрался – гнать метлой поганой,
Пусть посочувствуют работе в затылки раскалённого нагана!
– А вы, за счастьем заняли, последний будет кто? – Мы – за кефиром!

Давайте, люди, примем пулю на себя, свою подставим шею
Под шаг в потёмках с табурета – в бездонный край, давайте вместе
Решимся изменить путь выстрела на Чёрной речке, ради чести
Сваляем дурака – в словах я беспробудно чту и хорошею –

От вида правды, что дурачится лучом на облаках с востока!
Я перестал стесняться в рожу государства – жуткая отрава.
И если скажет кто, что и в зверинце счастье есть, скажу : Вы правы,
И в цирке : лошади послушны, тигры ласковы, толпа жестока.

Давай-ка въедем в Иерусалим на пони, в гости к воплям фарисея!
А легче воздуха мечту летать – без срока давности – замесим
В Ганиной яме, со штыками в грудь княжны... там все мы... пот залысин
Людей угрюмых и бездарных в сердце... Вкопанная спит Рассея!

И в ночи псиные, под зубоскальный лязг добрейших тварей, скажем:
Что ничего не изменилось – дай Есенина – и вновь убитый!
Что в пьяной мге душа с протянутой рукой – ждёт милости у быта!

И гарь от судеб на дровах, в лице уживчивых своих,
гордится стажем...

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126071400476