1.

Горели взорами герои в море вышедших новелл.
Вином пригубленным разлит на картах Ледовитый,
Покрытый пятнами безмолвно белыми и овдовел
Век, схоронивший в нас мечты, и стали квиты :
Шаги и эхо вдоль брусчатки моложавых вечеров,
В них устремлённость стрельчатая к неземному свята!
Чихнув мотором, мотоцикл дожидался «Будь здоров!».
И снова смолкло всё, как мысль о снеге, зрела с ватой,
Вручную празднующая на ёлках Рождество пора
Счастливо выдуманного веками сна с волхвами.
Как утопающий, хватил соломинку легенд пера,

Извечный день,
тень обмакнувший в лень
над головами.

2.

О, Музыка!
В ней в маркитантках – Магдалина,

В ней Богоматерь бьёт об стенку звонкий хлам
Писаний глиняных, в ней тембром слёз продлима
Святая ложь, в ней красотой измазан храм!

В ней всхлип барака лагерного, дрожь барокко;
Оглохший лунный блеск сонаты на убой!
Укрывшись залов тишиной, как ночь в Марокко,
Из горла стонущая явь – мчит в голубой
Пучине моря неба... В ней разбил Пуччини
С тоскою «Тоску» об Ла Скала, обласкал
Об камни в голову хор «Нормы» по причине,
Что у Беллини Casta diva об оскал
Всей жизни нашей, – в кровь осиливши бельканто, –
Глубокий голос в высоту смертельно пьёт
Всю горечь чаши правд Иммануила Канта,
О том как Вещь в себе гимн жизни в смерть поёт!

О трели музыки,
Кровавая походка –

По чёрно-белым нотам, в воздух нагишом!
Как симфонически разлита в стопки водка
Пред пригубившим, жизнь сгубившим малышом,

Который выслушав до капли крови звуки,
Вдруг, оборачивает руки к маме в грудь!
Смычки, орудуя рук поперёк, к разлуке
Стенают реквием!

– Малыш, не позабудь –

Последний облик безмятежного покоя,
Прижмись губами к млечным слёзкам из сосков,
Пока талантливо тебе не выдали такое...
Хор пальцев кровью мажет голый слух веков!

А как же Штраус,
вальсы, польки, пляски,

Накаты хохота, «Богемы» арий блажь?
А, просто, пол из деревянных судеб плоский.
И ты, согбенный вдаль, свечой о ней воздашь –
В кровь плотных губ сиротство, без неё же...
Не надо музыки, лишь песни под крылом
Птиц, покидающих тебя на юг, чуть строже
Седой малыш, состарив жизнь, спит о былом...

3.

Лениво шепчет шелест – облетевший дождь разгара
Последней осени последнего Есенина? Давай, раз кара
За плачущие строки так близка,

Раз уже выстрел с кровью из виска –
Всей нашей жизни будущей так ясен,
Пусть окропит дождями крону ясень,

Жизнь вслух укроем мягкой ретушью багряной,
Как укрывается рукой – смертельно пьяный,
С закрытыми слезами человек,

Укроем тихим облаком из ваты,
Табачным дымом паровоза, раз изъяты
С тобой мы из большого обихода,

Мы станем дымом в Чердынь парохода,
Мы будем за руки с тобой блуждать по кругу,
Приводят ноги к вылитому другу –
Из сплава меди и червлёных медяков..
Что ж, ублажать загадкой духа медиков

В убранстве кафеля вслух звякнувшего морга,
Поэзии, поверь мне, не впервой...
В ней тонкий дождик бродит от восторга,
И бредит ночь под горло скошенной травой...

Так неприкаянная обомлела ветка,
Так невозможно выдержать рассвет
В разгар молчания его, бьёт капля метко
По тёмной простыни воды!

Тебе привет :

От широты души всемирных параллелей,
От узкой доли переулков с «воронком»;
От адресов пустых квартир! В ночи на трели
Смотрели окна, я с жильцами в прах знаком,
Лишь опосредованно, эхом крови гулким,
Ударом обуха по голове, обмолвкой рук,
Как будто мякиш вырванный из булки,
Мой сгусток сердца – найден в ворохе разлук,
В осенней мгле, где дождь, упав глубоко
В весёлый облик неба в луже под ногой, –
Покинул, будто родину Набоков,
Пределы слышимости, гордый и нагой,
Осенний смысл блуждающих терзаний,
Как недостаточно ему житья взахлёб!
Немые кадры, под тапёра, о Тарзане,
Взопревший зал в аплодисменты в кучу сгрёб!
И я, блуждая в недрах простыни сюжета,
Смотрел на зрителей из кадра, из кино,
Моя, с иголочки, смешила зал манжета,
И кровь сошла за полусладкое вино!

Спокойно падает топор в руке прыщавой – ухнет
Мясник прилавка по костям, их хруст всех бывших – с маху слух оповестит,
Что мы убоинкой живём, на аппетитно развонявшей, с лязгом кухне.
И дождик постаревших слёз лишь портит
облетевший в землю вид...

4.

Блуждания мои,
мои осенние витания – по континентам слёз,
в стол перелистывая сказки

Свободной воли – дом родной, очей стезя :
Любить простор рукою Лермонтова, с видом дум кавказских,
Любить Алехина рукою статно жертвовать ферзя, –

За будущее!

За грядущую победу пешек белых –
Над чёрными, над в саже плоских,
как упавшее надгробие, фигур с душком!

В ветвях багряной свежести, в душистых, спелых,
Как яблоки, страдать с протянутым крылом, пешком

Прокрадываясь в сумерки из снов вуали,
В кровь измочалив голос об спокойный шепоток
Ленивых губ, живёшь живым едва ли,
Сложивши трубочкой разорванный роток,

Трубить протя-я-а-жно,
уподобившись полёту
Несущегося камнем вниз крыла,
Оставшегося лебедя, к пилоту
Небесной верности – как в голос набрела
Душа моя, земля всё ближе, ближе...

Так именно звучит поэт, высок
Паденья голос!

Иже с ними, ниже...

Я в эшафот блуждаю, из досок.
Витаю кровью над повешенными следом
За остуженьем глаз...

Срезай, не дай, лови!
Под горлом петли...

Подавившийся обедом,
Читатель смотрит на меня,
всего в крови,

Не ведая, в упор не понимая...
А я блуждаю по предсмертным стонам в пол...
Пришедшие, из смерти вынимая,
Несут на дровни, на диван,
кладут на стол –

Своих любимых загодя и стоя
Встречает смерть рыданий залп, под стяг
Седого Неба, дело, кажется, простое

Блуждая в небе,
ублажая работяг
болтливых будней,

Тихо умолкая,
под звук паденья,
встретишь тишь да блажь...

Блуждающая знать,
она такая!

Привет ей в Небо,
в голос,
передашь?

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126101206019