Вступление


Гулы и зовы.
Смена тембра и ритма.
Передающие душу сигналы :

Аз, Буки, Веди..
Аз-бук-ой Морзе...

Просторного морса,
с обласканным вкусом чудес рукотворных, – навалом!
Влюблённо, в рассвет просыпается утро под солнцем, на вялом
Начале подъёма ресниц – оседает пушинкой сознанья
Свободный, как детство без бога,
смешной ветерок...

С поклоном улыбки, – успею зарок

в том, что грусть с плеч, как пепел, ладонью согнал,
успею дать всем, кто воспринял сигнал,
кто позволил довериться радостям свыше...

Ну, в путь!

Взгляд прощальный на плоские крыши,
на дождь без двора, что повис, как постиранный год на верёвках;
на сонную старость, которая ждёт, как суда над собой ждёт воровка;
на серый, как настороже вечно серые мыши, –

Досуг – в никуда, до поры, вплоть до влёжку гвоздичек :

на плитах с опять не приехавшими здесь прибраться;
на лязгах лопат в три аршина земли, что вы, братцы,
года – облаками над заупокоем – мытарств эстафета,
когда упакуем – оставшихся кофточек и пиджаков
дыхание... Вечер над жизнью таков,
что не с кем обмолвиться словом и взглядом,

Все умерли...

Сплошь, рядом, с райским же, адом –
Не вылечить горя, и в дом не вернуть...
Пора выбирать новоявленный путь!

Терять, кроме смерти, разлук по-живому...
Нам есть что терять? – Только комья, да кому...

Так, что ж вы «стоймя по пластунски» живёте!
Что, в пух, больше в прах, «лежа выстояв», ждёте?!

Легенду о добреньком дяденьке Боге
Мусолите, жизнь схоронив вдоль дороги!
Не вы ли, с ладонью к слезам, вдоволь вдовы?
И в рот пайку счастья засунуть – готовы –
Детьми устилать амбразуру на дзоте?!
Как дорого счастья с протянутой ждёте...

На кладбищах – ценник для всех трёх аршинов...

...Так что разливал он – вино, воду, кровь? –
Реальность внушаема, плещет в кувшинах,
Рифмуются с кровью – любовь и морковь...


Так, всё-таки, ну их,
к собачим чертям! –

Ладонью к любимых любимым чертам –

Коснуться успели уже, по колено в крови поколенья и целые эры!
Не знает убоина молоха жадного имени Нас, – не знает ни жалости,
ни милосердия в цели, ни мира, ни меры...

Так всё же, пора бы
отправиться в путь! –
Хотя бы попытка...
Хотя бы пальнуть –

в висок этой тёмной утробе гробов,
и солнцем восстать над изгибом горбов...

Стали тени от тел тяжелы, как вериги!
В карманах вождей нам припрятаны фиги
Из пальцев, на пальцах нам жизнь объяснят
О том, как толпой на молчанье ягнят
Смотреть, и всё та же, с бинтами
вкруг сердца – сочится дорожка –
Указана, сколько убитых,
Серёжка,

Громил эту свору –
И вслух на словах нам –
Успел откровить, и литаврами бахнул
По кумполу злачной тюряги с дерюгой,

Да вскоре убили,
Засыпали вьюгой...

Восходим, мятежники духа,
бежим!

Побег наш отсюда,
– Дай лапу нам, Джим,
На счастье, туда, где туманна дорога
в себя – всё внутри,
как глоток внутри грога!

Все странствия Слова, всё – странствует тонко,
как отдана сытому с хлебом котомка;
как тихий отказ быть счастливым, пока
Ударилось сердце об кровь и слегка
Убит кто-то кем-то, зачем-то, на свете;
пока по-сиротски задумчивы дети

На третьей от солнца
последней
планете...



Часть I


Призывная


Добро пожаловать
в реальный, в вечный мир, где сплошь возможности,
из времени настил, и вероятности свершимостей главнее;
Где смысл купается и тонет в ахинее!


Здесь всё условно, будто форма облаков.
Лежат, как брёвна на плечах у дураков,

Метаморфозы – накормил пятью хлебами
Пять тысяч ртов? И волны колебаний
Разбились насмерть, можно, понарошку,
Сажает Шрёдингер в коробку тайны кошку.*
И физики не знают до сих пор :
Жива иль нет,

И мчит во весь опор – седой, как пирамиды, взгляд –
со стороны всего :

танцует миражами жар
воздухоплавающих в толще маеты тысячелетий,

В плач ударяются и бьются ливней плети –
Об месиво из каменной идеи,
В которой громоздятся прохиндеи,
Придумавшие тир, забаву, матрицу-игру –
С адреналином смысл, подсевший на иглу
Рожденья – смерти жизни – во плоти!

Давай, читатель, с чувством, воплоти
Свой образ в облик мира , спит двуногий
Суразный силуэт, ищи подмоги –

У Времени – безвременья проси!
Мы, шашлыки зажарив на оси
земной, так обжились, так увлеклись житьём до гроба,
Вдыхаем затхлый ветер гардероба
И думаем, что нас спасут – религии, регалии, регаты и наука,
что мы живём...

Но мы – вперёд мертвы! Ах, ты, а ну-ка,

освободите мизансцену от портьеры :
От инока до бойни Робеспьера,
От двух стволов ружья в Хемингуэя,
До Чичикова в тройке – до Бродвея,
До под регтайм немого, в сущности, кино,
Где вместе с Чарли – Чаплин на пол льёт давно
пурпурное, как кнопка «Пуск», вино...

Д ж и р о л а м о С а в о н а р о л а, Д ж у г а ш в и л и,
Килиманджаро, Боттичелли, Данте, Кант...

Вмещайте :

ласточек – что гнёзда в небе свили;
И Рембрандта из Мандельштама, как талант;
Внимайте – Шуберту, как Врангелю на сходне
У кромки Родины, расплачьтесь прямо здесь,
В стихе, пусть в голос чтит – в сей миг, сегодня
Ван Бога кисть – безмолвных
вскриков взвесь!

На дальних подступах к любви,
На ближней даче,
На пересылках лагерей,
На дне песка –

На грязной плоскости прилавка
с медной сдачей;
На яблоке глазного дна
после удара в камере с носка –

На тысячах несчастных миллионов судеб, легших скопом,
На жарком таинстве в объятьях с поцелуем, как последним!
На пересохшем нёбе, небе – с трёхлинейкой над окопом,
На подступающей войне – к гостиным,
детским, кухням и передним –

На всём подряд – что никогда ни позабудешь, ни поправишь, –
Есть путь, в котором можно, нужно, обретая, потерять своё нутро,
Всего себя... И обрести, как музыка – ряд в белом клавиш,
И потерять, как воды Шпрее – беженцев
берлинского метро...


Разверзни око окон,
распахни, в счастливые объёмом жизни дни,
свой трубный глас соборного органа!

Пусть предстаёт фатой Фата-Моргана
бездонных, будто правда, голосов...
Пусть гарь от выстрела, дымочек от нагана...
Пускай в Нагано первенец-рассвет встаёт;
Пусть игуана греет в камне с брызгами об сушу
Твою цыганскую беспаспортную душу,
Галапагосский слыша грот!

Нет мира общего для всех.
Как не случается нам общий сон.
Есть только – каждый твой,
под тетивой, шаг в бездну,
соотносимую с движеньем пальцев малыша
над сладостной задумкой от конструктора, мол, собери
из кубиков сознанья, не спеша,
оттенок счастья, форму для зари...

Аз, Буки, Веди, далее, Глаголь...

Есть только выпитый Высоцким алкоголь –
Высоковольтной тяги нервов вдоль по краю,
По кромке пропасти, есть слово «умираю»,

Когда решаешь – ты – каким когда-нибудь умрёшь :

С попыткой правды или правдой сделав ложь,
Когда стоишь и ждёшь, как ждёт под корень рожь...
Или когда возьмёшь уйдёшь от скученности скуки
досуговых, пустых, как после тоста рюмка,
опорожнённых залпом в глотку будней рож...

Ну, что ж,
одно единственное
пламенное кредо :

Если не рвёшься прочь –

(1) то, значит, всё ты предал!
(2) то, значит, ты всех предал :

И злом растасканные по воронкам, «воронкам» –
ошмётки лиц и в комьях судьбы в цвет простого платьица,

И тех, кто под откос судьбы,
кто сорван, будто с шеи,
бусинками катится...

И лучших, кого средние на середине высоты забили,
Не так чтоб до смерти, но до костей, прижизненно забыли!

И всех, невольно убивающих,
И всех невинно убиенных,
И миллионы убывающих на смерть,
И убывающих из жизни
в колоннах по двенадцать пыльных,
со звёздочкой в поте лица
военнопленных, –

Всё предал ты, всех ты навечно предала...
И тихо, как на кладбище, с утра.
Так, брат мой по несчастью, так, сестра,
Такие, вот, свершаются дела...

Нет никакого общего мира иль Неба
После последнего сердца удара.
Нет ни единой надежды, и где бы
Ни родились.. Лишь белеет отара
Быстро меняющихся облаков..
Лишь бы удары об стол кулаков
Выживших в лоб стариков и старух, –
Не опоздали! Я – хохотом вслух –
Выйду встречать сумасшедшего вида
Ужас всемирный, день полностью выдал
Ночи безропотный в немощи вой...

Вроде бы жил я...
Был вроде живой.
Был, в роде, живой,
в роте живой.


Часть II


Личная


Давайте предположим, наугад возьмём :
Когда-то, так эдак, в Две тысячи восьмом –
Я хотел подняться на Небо дна Чёрного моря,
Чтобы волны сомкнулись, тонущему сердцу вторя,

Я желал погибнуть в расцвете самом,
Не простившись толком ни с отцом, ни с кем, ни с мамой...

И чтобы, распростёртая за горизонт, раскачивалась могила,
Окрылённая криком чаек, без креста и надписи... И молила

Душа : только бы ты выдержала всё это –
Моё снисхождение в море в сердцевине лета!

А ты мчалась по небу,
обгоняя мой поезд,
А ты кланялась Богу
свечою в пояс,

Ты проводила меня бего′м
И бе′гом встретила на перроне
у самого моря.

В горле застрявших рыданий ком
И кажется кому-то, – что всё это блажь, умора.
Но мы стояли на кромке дна.
Любовь преградила собою мне шаг к смерти...
И за слезами была видна –
Иная жизнь, вглубь иное Небо,
поверьте!

Ты преградила собой
мой тонущий путь,

Ты подарила читателям с большой буквы, последним, идущим без дела –
поэзию высочайших глубин, которая полотнищем ветра рдела –
Знаменем раскрепощения шаткости речи с изрядно подвыпившим именем,
Позабытым, как позабыта душа доярки, состарившаяся по-над выменем.

Ты спасла Поэзию от позора тотального смахивания на прозу,
от массовой среды, разбогатевших на нищете восприятий
стишочников-нуворишей!

Ты стала для стихотворений,
павших за Родину без государства, –
боевым товарищем
и полнокровным рикшей!

Именно обеспечила русскому достоинству Слова
возможность взмывания и спасения – от разорения,
от ожиданий читателей с букварём!

Мы теперь вместе бисер, скачущий весело
перед свиньями, в ладони осенней весны соберём :

Соловьи успокаивают чириканье просто птиц.
Соловки уговаривают седую память помолодеть ниц...

Без тебя – не случится случайный в наитии путь,
Прошу, именно этого, именно Поэзии имени подвига в слове,
всеми лёгкими, вдыхающими жизни посреди смерти, – не позабудь!

И я этого никогда не забуду :

И буду звучать Мандельштамом и тосковать Блоком,
И буду сличать Маяковским – в мире жестоком –
Окровавленное с лирикой про «это».
И буду Есенина плакать, в Стране негодяев пропета
Песня о принце Гумилёве и царице Ахматовой...

И буду прятать Чехова от современности МХАТовой!
И перечитывать в голос «Сестру» Пастернака,
Стоя пред Словом, как пред бездной Карнака!
И защищать пролитой кровью Цветаеву от чистоплюев деланных,
кои готовы первыми бросить в неё камень,
насчёт умершей Ирины...

Ты со мной на смотрины

к смерти ходила,
и кадило

Облачности рваной
Раскачивал ветер,
бравировал раной,
Будучи равной

Судьбе, мы начали заново –
Жизнь, призвание к жизни,
как в сказке : вышла она за′ него,

и жили счастливо и долго,
Памятуя пролитую часть долга, –
Кровь на каждом наставшем шаге...

Я стал поэтом,
при свете совести,
при шпаге.

Предоставляя право слезам
пролиться летним дождиком
на улице,

скажу о нас с нею, перекладывая ударение,
в Третьем тысячелетии – в третьем лице :

Он :

сделался придворным поэтом –
при дворе состоял – Всесусветности и
канувших в прорву эпох, поэтом жил всех времён
и народов, поводырём слыл инородцев мысли,
иноходцем плыл по горло в крови своей,
В павших списках за Родину
его числи.

Она :

верила, вверила поэта –
Наитию, наигравшемуся в лучших.
Свеча на ветру ладонью согрета,
Прицелившимся лучникам – в глаза лучик!



Часть III


Млечная


С какою звучностью перекликались
В разгаре ночи мая моего –
Шальные птицы, в голос смотрит Каллас,
С кургана ветер льёт, с Мамаева.

И так и не вернулась Друнина
С войны, из рукопашной совести.
Под взглядом космонавта Рюмина
С орбиты – Быков пишет повести :
Пойти и не вернуться надо бы
И мне, да, вот, куда податься-то.
Лишь Сорок первый строит надолбы.
И в дверь прикладом бьёт Семнадцатый.
И корчит рожи чернь поганая,
И гонит на «Ура» молоденьких
И не снимаю с плеч погоны я,
И ни Серёжи, ни Володеньки!
Со скрипом дверцы бой с медалями
В шкафу – рукав, пиджак – не ношены;
Визг, с разбомблёнными сандал(и)ями,
И, будто ставшие не нашими,
Застыли взгляды поколения –
Приставлен к стенке облик в рамочке
Отбросив ложь, в рожь по колено я
Вступаю, к обелиску с рюмочкой,
Средь звёзд фанерных, мириадами
Расположились звёзды верхние.
Родился – Верил – Сдох : триадами
Усталых слов в заветы ветхие –
Жизнь миллионов нас уложена,
А что не нравится? – к Володеньке!
Наш выбор прост : тоска Серёжина,
Иль на «Ура» застыть молоденькой...

...С какою тихой мглой перекликались
Раскаты грома мая моего.
Вокруг пластинки в голос бродит Каллас
И снится смех: в омарах марево –
Так просится на волю хохот, ласково
Пытаясь дымом чёрным вслух обмолвиться;
Засовом, сброшенным на землю, лязгая,
Красавица-житуха бьёт об молодца
Оглоблю, мол, люблю тебя, контуженный,
А он стоит, в ночь запрокинув г о л о в у.
И, будто мать детей, скликает к ужину

С одной петлёю дверь,
встречь ветру г о л о м у...



Часть IV


Мятежная


Я смотрю на шатания шатких имён –
Бесполезную поступь эпох
косоглазых...

Пригвождён,
наших судеб покой,
заклеймён...

Дно глазных яблок мнут,
Топчут дни наших странствий и мачт,
будто дно океанских высот, –
безалаберные водолазы...

В глубине высоты самых скомканных на пол сюжетов и бредней,
Там, где мысли – поставлены в угол, как зонтик в передней,
Славно зиждется парус свободного ветра исканий иного :
Всё лишь кажется, мнится, случится обличья обнова –

Оглашенных отсутствий лучистая ткань.
Всяк – несметная в снах – льётся Тьма Таракань!

Тарабань по тарелке с фарфоровым супом,
Укради дикий смех, ублажи, тихим сапом,

Мрачных зрителей, вперивших зенки в картинку экрана
На которой, как брёвна из глаза, как воду из крана,
Из привычного взгляда – добыли сумятицу с гаком и гиком –
И покрыли покой, голодающим с вечера,
вычурным криком :

– Ничего нет, реальности нет, нас всех враз обманули! –
хохотавшее эхо, исканий ходули,
клоунада учёных тирад, тень от п ш и к а!

Сальный смысл, разжиревшего в бренности, ш п и к а –

На столе разглагольствований – режь, и с водкой
Уплетай осознание, пьяною глоткой
Затяни-ка шансон, в три блатных на гитаре,
Нынче всё нипочём, нынче ветер в ударе –

В клочья стелет постель луговую и травы,
Приклонённые в лунном сиянии, правы :

Никого, ничего нет, пока, их сознаньем не зная,
Не наткнётся на них взгляд сбежавшего мая!

...Фотон ошарашил :
откуда он знает, что взгляд на него?

Как будто поэт знает, вдруг, что в Москве, над Невой,
Над каждым уже, кто живёт просто так
Готовят к глазам медной сути пятак!

Откуда он знает, что если не сделаешь шаг из окна с видом на...
То сгинешь, как все, грош со сдачей цена

Всем поползновеньям добра на крови,
Есть свыше цена,
возлюбив, разорви

Прощальных записок застенок немой,

На кладбища жить?!
Нет! Пора нам домой!

Туда, где нет правды добра с кулаками,
Туда, где старухи не машут клюками
Вдогонку посмевшим!

Где мир – без людей!
Где счастье не льют из кровавых бадей...

Хакуна матата!
Пошли вы...
Балдей –

Душа, посылай их на три буквы в ряд!
В Хатыни со смрадом детишки горят..
И пусть здесь старухи костлявые ждут
Похлёбку из новых младенцев, редут
Над бешенством добрых намерений зла
Воздвигнуть пора бы, чтоб тихо свезла
Судьба на погост мир зловонных старух,
Заткнувших пупками – и ноздри, и слух!



Часть V


Белогвардейская


Мой взгляд оглянулся :

на пройденный заживо путь,
на веру в легенду о боге, внедрённую молотом в грудь;

На странствия детства,
На первой любви чистый в крыльях наряд,
На страшные средства – для целей,
На злой звукоряд –

Приставленной к стенке стрельбы по команде «Огонь!»...

Как, тонущий тоненько звал,
рухнув море
у кромки последней России,
осёдланный, в яблочках, конь...

И видел он мой застрелившийся взгляд,

один на на двоих – будто крест от наград,
хватило нам с ним меньше горя,
чем счастья,

На полном скаку
совершалось причастье,

И голос затих,

и тонущий стих –

Возносится в море, как чайка,
по морю летит
Мой скомканный миг,
Мой безумно возлюбленный вид –
На сонм, по колено дешёвых обид;

На счастье погибнуть на пару, навстречу коню...
К могиле его – шашку наголо – тихо склоню –
Букет полевой, боевой, нескончаемой в скачке степи...
Синдром болевой : ты о каждом, о каждом стерпи,
Душа распростёртая в тысячах павших эпох

О том, как жевали с ладоней созревший горох,
Мы с ним в час затишья, как белогвардейский накат
Взносил нас, как тонко натянут над бездной канат –

От смерти до смерти, лишь солнце маячит и ждёт,

Когда, будто почерк в конверте,
В горнило судьбы что-то рухнет,
и замертво в нас упадёт...


Часть VI


Странствующая


Оскудевшая на кругосветное плавание пламенность мысли,
Бушующая, ветреная часть воображения, – раскачиваясь, скрипела такелажем,
Шла, крадучись, ладонью со свечой навстречу сумеркам, в которые
мы с тобою так и ляжем;
Не сталось ещё ничего, не случилось, но уже ливни зависли –


На самой кромке того, что много тоньше, чем случай, поскольку взглядом
Я создал жизнь для одной из мириад вероятностей – сразу возникла :
моя страсть витания :
В садах, от Одера до Одена...Тень одиночества, в слова
облачённая... Взвил винтами я –
Океанского размаха толщу глубины впечатлений : рад рядом


Находится с великолепием начала случайности, вплотную :
С мерцанием чувств в соборе, преисполненном нот Баха или шёлестом
платьев первого класса;
Меня, может быть, нет – в кабине ЯК-3, увернувшегося от очереди
немецкого асса,
В тот момент, когда в бараке на Колыме слушаю песню блатную...


В апрельский полдень Семьдесят третьего, постарайся, встреть его, сходу,
У распахнувшихся дверей Дессау, на пороге коттеджа, утопающего в гуще тайны
Уже случившейся важности соседства мальчика и Баухауза,
в котором все случайны,
И потому сбываются, как достоверность, входящая в зной в моду!

Созревают грозди палящих чувств вдоль лязга щитов римской пехоты,
Лишь только касается кисть Ван Бога мысли о нескончаемой
сочетаемости дня с цветом;
И грусть добрых полей Тургенева испить в знойный полдень лет охота,
Чтобы каждое сердце мироздания обнималось кровью с летом!

На самом деле – нет ничего, кроме судьбы, что мы выбрали сами.
И никакого, общего для всех мира, за гробом не предвидится,
как нет общего сна, гляньте, –
Гроза шарахнула и расколола вековой дуб, как Мандельштам вслух
расколол слух «Разговором о Данте»!
Есть только – шаг в пропасть, шаг из окна обыденности, купол с «лесами».


У меня больше нет : имени, отчества, биографии, дат, места!
Счастливое, всебезмерное полотнище ветра заполонило, пугливую,
как взмах, тему
Спокойного достоинства покидания человеческого пресмыкания
лбом в затхлую стену.

Любимых, обнимая в охапку, в
высь сбежавшая жизнь,
начинается,
смерти вместо!




Эпилог



В этом проклятом мире
Вдовых войн и больниц,
В страшной меткости тире,
В узком камне бойниц,

Есть идущие в пропасть
Сногсшибательных рук!
Как горящая лопасть,
Как с «Ура!» политрук,

Над залегшей пехотой,
Встречь огню всех стволов,
Умирать неохота,
В рост распахнутых слов

Не достаточно, нам бы
Сделать шаг над собой!
В кровь хореи и ямбы,
И судьба на убой!

Я успел поделиться
И глотнул высоты...
В спину вставшие лица,
Поднялись..
Ну, а ты?


© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126052603803