­­­­­
«Воронежские тетради» – стихи, написанные Осипом Мандельштамом в период пребывания в ссылке в Воронеже, они стали синонимом перманентной гибели поэтов, гибели на все времена лучших поэтов каждой современности – от рук всё новых и новых обывателей, со стишками и без, с ненавистью к талантам, скрытой и явленной. У каждого большого поэта есть свой «Воронеж», есть полоса забвения и отчуждения, устроенная милейшими людьми, которые редакторствуют, в бога веруют за троих, умиляются стишкам, морализаторствуют и т.д, и т.п. Их тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч, миллионы... Они – все, кто есть или почти все...

А наших – ты да я, да мы с тобой)

Но жизнь поэзии продолжается, продлевается, подливается маслом в огонь, держится на последнем рубеже, на рубеже атаки.

До встречи на перекрёстках вечности,
Ваш лучший поэт современности,
Вадим Шарыгин

«Что, Александр Герцевич,
На улице темно?»
               Осип Мандельштам 

1.

Говорят мне : зачем ты хоронишь
Эту жизнь, мы в ней славно живём!
Умираем, товарищ Воронеж,
Умираем, как прежде, живьём!

Но, вдруг, ласково и осторожно
Тянешь руку за словом в карман :
– Ну, товарищи, разве так можно,
Чтоб по горлу, как турки армян,

Полоснуть жизнь, ребром от ладони,
Нам негоже печалиться впрок, –
Голос будней лепечет, долдонит :
– Не пускайте тоску на порог!

И, поддавшись весеннему шагу,
Выбивая, как пыль из ковров,
Из асфальта глубокую влагу,
Я чихаю на всё : «Будь здоров!»

И смеюсь. И распахнут. И вместе,
Рука об руку с жизнью, вперёд!

(1) Запыхавшись, отчасти от чести,
Искривил мне вослед Осип рот.

(2) Мне вослед, багровея от чести,
Искривил Осип вздёрнутый рот...

2.

И я один, отныне, за него :
Стихи убитые, как сказки, сочиняю.
И зрю под корень берег за Невой,
И жизнь собачью с канарейкой сочленяю.

Мне по разъятым скользко зеркалам
Водить, макая палец в кровь для самурая:
В портрете жизнь, со смертью пополам,
Осознаёшь как миг, в брюшину умирая...

И я один, отныне, посреди
Погибшей веры в храм, от детства до заката.
Мне донеслось в глаза, вдруг: «Последи
Как мясника по локоть в кровь закатан

Удар об мякоть с хрустом на кости!».
К тебе завёрнутый кусок говяжьей плоти...
Я до утра стараюсь соблюсти
Покой состарившихся снов... Как вы живёте?! –

Срываюсь в крик, – простите, разбудил...
Мне спящих заживо касаться не пристало.
Дым на свободу из раскаченных кадил,
Из облачённых рук, вздымается устало

Над мыловарней милосердной лжи,
Лишь бы не плакало дитя, лишь бы дожить бы...
– Ты только, мама, сказку доскажи!
– Ты только, деточка, хотя бы до женитьбы...

Остроконечной тенью полдень лёг
На своды Гамельна... Где дудочка, пора бы
Сыграть, гуськом идущий, эпилог,
Но слов полотнища, как паруса корабль,

Расправит ветер странствий! Путь высок,
Как задыхания Воронежских тетрадей.
В грудь застрелитесь, в голову, в висок,
Тоскуйте в голос, будто ночь о конокраде,

Но только длите, длите, день-деньской,
Дожди и слёзы в лодки рук разлиты!
Крест накрест заколочены доской
Глаза, прозревшей сквозь презрение, элиты.

Весь мир один и двор едва живой?
Ответ добротен, на все пуг(о)вицы понятен :
Мундир лоснится выправки жилой

(1) Спят на асфальте облака в разливах пятен.
(2) И жир на лацканах застольных, в недрах пятен.

3.

Сказать бы досыта : то вкрадчиво, то вдребезги шампанским в бок эсминца,
Так вымолвить, чтобы в обнимку со строкой моей, чтоб навзничь лёжа,
Строка смертельно совесть ранила и вам пришлось стыдом лосниться!
Но в голос породнился я, как с клёном за окном в снегу Серёжа,
С располагающим на смерть, с одышкой, с пеплом папиросы, ходом строчек
По шпалам, что проложены – от даты каждого рожденья к смерти :
– Ты, с нищей старостью в руках, прости безумство матерей, прости, сыночек!
– А кто читает гибель по слогам, вы, просто, пропасть взглядом смерьте!

Сказать бы радость вешних взглядов, сопровождающих громаду гуда –
Простор объятий братских помыслов: как мысль распахнута, ты видишь!
Как накатила свежесть на глаза в слезах – ввысь половодье чувств, откуда
Взялась такая благодать?! Свернёшь кораблик из листа и выйдешь
К журчащим ручейкам, расположившимся между наивностью и верой,
В какого бога, не смеши, ребёнку бог не нужен, верой в руки,
Несущие кораблик и смеющиеся в солнце над «святой» манерой
Страданья лобызать и счастье с костылями брать насильно на поруки!

Сказать бы кровью мне о каждом листике воронежском, но только это
Как выдать тайну радости в слезах, о том, какой ценой творится,
Буквально, каждый божий день, и как пехоты русской песенка пропета –
Над вороньём, изрытой минами земли, и как молчит столица
О надвигающейся катастрофе.

.. Тише! А то досуг спугнёшь пустой
Толпы... Поэзия, твой голос одинокий, он может только умирать
В глубоком небе... Ты, товарищ мой, Воронеж мой, с последней простотой,

Скажу тебе, что умираем мы в читателях, нас, просто, больше нету
Среди ополоумевших пенсионеров духа, их так много,
Буквально все, и тройка с Чичиковым вскачь несёт – страну, планету
В объятья человеческого, обезумевшего в жертвах, Бога...
Да, провалитесь пропадом! – вот так сказать строка моя могла бы сходу –
Но не сказала, только тихо отражала облака и ветер
В какой-то луже под ногами во дворе, и плакала вослед народу
Звучаньем, и рукою со смычком коснулся слёз А.Г., и вытер...

4.

Везде Воронеж с Мандельштамом – 
Распространился новым штаммом.
Кладёшь на левый склон плеча,
Испепелённый сгоряча,
Чуть кислый запах мысли бравой,
Но обыватели расправой
Тебе грозят, чтоб был никем,
Без черт лица был, манекен.

Размером – средним, метр с кепкой,
И чтоб разило мордой крепкой
Для жизни в гуще коллектива!

И пепел сыплется учтиво
Со склона левого плеча...
И кровь, что так не горяча, 
Роняет вскрытая рука,

Мышиный цвет
Наш век сурка.
И дождь в морщинах
старика.

– Кого ж будете полка?
– Корниловского, что, слегка

Шокировал вас, сволочей,
Воронеж пепел брал с плечей,
Как Бухенвальд брал из печей
Горсть в тонну, в тысячу ночей...

Ты – кто, ты – что, ты – с кем, 
Ты чей?

До основанья, а затем?
И каждая кухарка пишет,
И во всю харю жрёт и дышит,
И все стишки с душой, с душком!

А жизнь. 
Зачем?
За что?
Знаком

С повадками толпы Воронеж,
Годами, слушай, в луже тонешь, – 
Сказал в толпу поэт...
Что толку...

Лишь гомон птичий без умолку,
Лишь пепел...
Ишь, интеллигенты,
Страда-аают... 

И аплодисменты
срывал какой-то метр с кепкой,
Лоснился облик мордой крепкой

Везде один сплошной «Воронеж»...
В крови, в дожде иль в луже тонешь?

Я – Мандельштам, смеюсь до слёз :
Куда Сусанин всех завёз...

Срываю тайну с сургуча.
Чту пепел левого плеча...


© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126031305266