Здравствуйте, современники из будущего!


Перед вами трудное и счастливое в трудности испытание – Поэзия. Единственная поэзия, посреди клоаки поверхностных восприятий, косоглазых стишков и досуга со стишочничеством. Поэзия требует провозглашения... Но прежде всего, – чести и совести в самооценке и определении своего места в жизни со стороны прикасающихся к ней, в перестройке себя земного на себя же небесного, требует высочайшего настроя на преодоление трёхмерного состояния жизни. Нужно дерзновенное доверие поэту, возглавляющему будущее читателя, важно доверие своему чутью, вопреки всей будничности окружающих слов, мечтаний, мыслей, вопреки всему, что составляет матрицу для неигровых персонажей массового досуга цивилизации в никуда!

Итак, цикл этот есть, прежде всего, труд восхождения альпиниста, несоизмеримый по уровню счастья с трудом осла, который везёт его поклажу!)
Провозглашайте строки, многократно возвратитесь к ним, почувствуйте их Язык, как основное содержание, раскрепостите их внутренний ритм, их гимн, хор, создайте разнообразие интонаций, уловите акценты, побудьте гражданами поэзии, пусть даже на несколько десятков минут в жизни, потом можно вернуться к потоку существования в стишках, но попытайтесь прочитать в голос мою «Попытку..»,

желаю вам творческой читательской удачи,

Ваш земной Небожитель,
игнорируемый заживо завсегдатаями досуга в рифму,
лучший поэт наихудшей современности,

Вадим Шарыгин

1.

Отбили полдень склянки, –

резко разбудив язык об медь, –
морские руки вахтенных,
в расцвете увяданья века,
в тон меланхолии читаемых страниц
в «Три возраста Окини-Сан».

Отпили краешек глубин, смыкая веки,
в цусимском зареве, лениво тонущие
лейтенанты и матросы.

Витала чайкой в море неба,
ввысь опрокинутая мысль, посмевшая подать высокий голос,
почти(ш)то стон, на обустройство посягнула,
вплотную подобравшись к небесам!

И тишина слезилась,
как крестьянки раскулаченная длань,
смахнувшая с колосьев, на бегу сквозь ветер, росы...

Вскипели солнцем склянки :

Сквозь пристальную морось взглядов,
вслух совлечённых ветром с кораблей.

И всклянь мензурки булькнули на отмели прилавка,
что отгораживал, сквозь валерьяну волн, пенсне аптекаря
от кашля посетителя, в аптеке...

И отзвук склянок оседал
на дне застолья выпитого пунша
датских королей;

И тишина, под гнётом «склянок» горна,
оглохла вдаль –
от сомкнутых до боли пионерских губ,
погрязших, как звонарь в колоколах,
в воспоминаньях об «Артеке».

2.

Украдкой звякнули к вечерне звонари,
Нацелив колокола зовы в створ прихода.
Вдруг, сон лягнули склянки брани – до зари
Не спят затворы на винтовках парохода, –
Винтами вспенившего затхлый облик ртов,
Затеянную пьяною гортанью тягу
К бездомной песне, когда взгляд почти готов
Сомкнуть ресницы навсегда.. Я в Вечность лягу :
Под склянки рынды, под гармошку и под пляс
Шатающейся злой разлуки с перегаром.
Дым из трубы стада созвездий ветром пас,
А ночь прощалась с нами всеми,
знать, недаром....

3.

Как всеобъемлюще застыли костыли!
С дыханием... В нутро шинели ржавой
Упрятан орден Славы, степи расстели
По стук колёс, пропитанный державой.

Как всеобъемлюще один средь бела дня :
Солдат, поэт, интеллигент, товарищ Кто-то!
Вдавив ладони в бруствер, душу леденя,
В рост посылает матом русская пехота!

Как всеобъемлюще спустилась высота
С небес на землю... Смерть, под видом почтальона,
Всучает весть в грудь адресата неспроста, –
Чтобы качнулась тень, как в ливень ветка клёна...

4.

Когда невызревшая тайна сопровождает шаг искомый.
И птичий гимн весне – проталина, как будто выход слов из комы, –
В себя вмещает, с замиранием дыханья ветра, с той, влекущей,
Всепоглощающей потерей привычных норм сознанья – Где мы?
С глубоководным замиреньем, как если б Лермонтова Демон
Простёр, сквозь марево мистерий, в неизгладимейшие кущи
Не существующего рая для всех и каждого – свой верный,
Кристальный взгляд – я, в центре края, объял и обнял всех, наверно.
Все вновь бы стали, просто, дети : бегут в распахнутые руки!
(1) В весенний цвет листвы оденьте мои усопшие разлуки...
(2) В весёлый блеск листвы оденьте в кровь обнажённые разлуки...

Когда на набережной крупно я слышу Бродского, сквозь голый
Экран эпохи, сталью Круппа отделены, ордой монголы –
Меня сжигают – государства, вонзают огненные стрелы
В покой души людской, на царство венчают образ угорелый
Какой-то бешеной волчицы... И только Бродский, с чашкой речи
О Баратынском, волочится, как тень за светом, снам перечит,
С глубоким тембром Темзы вязкой мне возвращает дом с порогом,
С остановившейся развязкой, как сердце, понукая богом,
Облита сущность слов лихая, прикормлена, как стайка бликов,
Лагуна нежно громыхает, как Маяковский среди Бриков,
С суровым лепетом, с растратой больной утопии о Саде, –
С осанкой ждут аристократы – слова мои – одни, в осаде
С высоким вскриком умолкая, хлебают, тише, бога ради,
Из чашки с Бродским, грусть такая, как марш Славянки на параде,
Когда последние шеренги, впечатав жизнь в брусчатку, дружно
Погибнут без вести... Кваренги построит Смольный, дождь радушно
Вдруг перестанет – дольше века окажется минута с дымом...
И донесётся – Дольче вита! – в присутствии неизгладимом.

5.


Над Крымом, в военном апреле,
Обеим за двадцать едва...
Как заживо в небе горели
Девчонки в кабине ПО-2!

К земле, во всю полночь стеная,
Пикировал облик младой.
Ночь вздрогнула взрывом степная...
Тоска заросла лебедой :

Девчонки, горящие с неба,
С одною судьбой на двоих;
И Бог, тот, кто видел и не был,
И мой догорающий стих...

Над улицей Рудневой Жени –
Лишь звёзды над ветром, да ночь;
Апрель в две косые сажени
И память, всплакнувшая прочь...

6.

Как мне объять
необъятного ветра громаду?
Как мне Гренаду обнять
И для братства всех в мире вещей, –
Шапку втоптав в грязь просёлка, сплясать до упаду,
Будто подвыпивший в сказке бессмертный Кащей?

Голод устроенный Сталиным после Победы,
И на пуантах Уланова верит в Жизель,

Мать не дождётся сыночка из плена к обеду,
– Руку давайте, скорей, пароход, мадмуазель,

Сходни, отходит, последний, от кромки России,
Сделайте шаг, ну же, что ж Вы, решайтесь скорей!

Город застыл, уподобившись взгляду мессии,
Листья, обрывки воззваний, крест-накрест дверей,

Тумба с афишей, расстрельные баржи, печатай
Пальцем мандат на счастливую жизнь, ну, давай!
Тридцать седьмой, Сорок первый, с тоской непочатой,
Пекарь небесный вонзает нож в свой каравай...

Как мне рыдать на словах – как из шланга замыли
Крови расстрелянный запах – объял всё вокруг!
Как разглядеть искры глаз, в две гитары заныли
Песню с монистами плеч, томно вышедши в круг...

Как мне облечь –
веру в бога земного – в свободу –

В вечном бедламе времён, в злачной давке людской?

Как мне толочь в ступе каменной чистую воду
И миновать колченогий, бредущий с клюкой,
Старческий холод ненужности – всё, отработан,
Скинут в траншею судьбы, помирай-не хочу!
Чей-то мертвец обливается ливнем, как потом...

Как рассказать вскрытость нервов
больному врачу!

7.

Лицом, как будто, прямо, пред трамваем –
Надвинулся, со скрежетом звонка, –
Мне озаренье – как же забываем
Жить не себя, а так, издалека,

Со стороны, со всех сторон, с которой?
С той, что всегда в любви к тебе одной.
Со стороны всемирного простора,
В котором каждый каждому родной!

Лицом к лицу : с цветущей дрожью веток,
С повешенным Есенина лицом;
С с ума сошедшей, обнимавшей деток,
С зарытым в прорву Родины отцом –

Стоять, молчать в глаза святым церковным.
И помогать, бредущим к счастью, дням.
Одаривать просящего целковым
И корм с руки – загубленным коням.

И хоронить. И видеть шлейф и цену –
Конца и края к Чудотворным не найти!
И приютить в ладонь луч солнца, ценный
Хотя бы тем, что кончен дождь в пути.

8.

Расцветают голосами птицы, всё настойчивей и глубже!
На поверхности живущий тип, ну ты даёшь, ну ты и глуп же,
Если смеешь думать, что поэзия для тебя – тебе проза
Без поэзии, как курице на постоялом дворе – просо!

И так, как это типаж, таких «типов» – почти все поголовно,
Я сегодня – как тень от гардин, как осень в ногах под Коломной,
Прильнул щекой к судьбам: всех расстрелянных и подвешенных к небу,
И на словах оплакиваю крюки, подступившие к нёбу –
В двух шагах от Гёте и Шиллера – от Веймара – в Бухенвальде;
Я пытаюсь мелом удержать, под ливнем, жизнь – на асфальте!

Жизнь навылет, ночи напролёт, ветер в лицо, гарь пепелища,
Ну и счастье, конечно, встретить тебя, любимая, нас ищет,
Воздымающий паруса ветер, чтобы в иной мир, подальше
От типажа, снующего по поверхности досужей фальши!

Расстилают тихий свет настольные лампы неспящих в окнах.
Как будто смычок прикасается к оттенкам в конских волокнах,
Разрастается гимн – соитие воя лагерей и ртов детишек, –
Достигая слуха, оглохших от стрельб богов, отдав излишек
Крови, пролитой за правое дело, море излишка, с пеной!
И ты сейчас, мой вдогонку читатель, со слезой постепенной,

Стоишь посреди цветущего апреля, между сном и явью,
Приставленный к стенке Вавилонской башни утех – шепчешь : Love you..
На чужом до боли наречии, в жерла винтовочных стволов
Воскликнешь сигнал бедствия, с улыбкой достоинства, мол, «Здоров,
Ребята, как жизнь, цельтесь, сукины дети, мать вашу е ти, пли!»
И где-то дрогнет гроздь сирени, вместе листьями полными тли...

9.

Терпит бедствие –
весёлое представление о счастье.
Разбиты мечты, как белогвардейские части.
Развеяны надежды на свет в конце тоннеля,

спросите Паганеля :

Где находится всемирное братство людей, или
счастье не обусловленное горем?

И только сумерки, которым в глубокой задумчивости
уподобляемся и вторим,

Сгущаются, теряют свет в глазах
твоего визави, и знаешь, отныне, зови не зови,

Остаёшься внутри себя дольше, чем снаружи.
Мама, витающего в облаках мальчика своего
обнаружит –

У распахнутого в свежий ветер окна на средневековой окраине
Необозримой в границах минуты циферблата ратуши...

О, любимые силуэты,
о крайние!

Эти странствия, без времени и пространства,
без имени и необходимости ретуши...

И так славно, так легко этому мальчику,
оставаться вне плоти и плоскости,
не оприходованным календарём,
В комнате на полу Двадцатого века,
часикам, так, к трём..

Развешены лица с судьбами на стенах,

Прыгайте, заберём

Вас в страну, где пятьсот эскимо
от волшебника на вертолёте!

Мальчики взрослые,
Девочки рослые,

Кто вы теперь... За что вас теперь...
Куда вы зачем-то живёте?

Тщетно всё?

Но так хорошо не зависеть, не иметь отношение
к поверхностному человечеству, дающему подношение
в виде мимолётного прочтения строк и,
пусть надежд на лучшее
сегодня не г у с т о,

всё-таки хорошо быть без вести пропадом пропавшим,

Всю жизнь «на дядю» пашем...

– Эй, ты, Г у с т а в,
куда идёшь?

– Куда глаз а г л я д я т!
И ничего не надо, впрок и з а г о д я !

Просто, идут странники имени Цветаевой,
по дороге по Калужской, взгляд за взглядом, век за веком...

Светофор желтоглазый дёргается веком.

И упала тишина замертво. Вдруг,
озаряется город голосами птиц,
шелестом «Аннушки» по простору московскому,

вспышкой памяти в крови,
ринувшейся к – тишину на ковре
устроившему – Маяковскому...

Трамвай идёт : мимо дома Рождения, мимо сапога на порог и
вопроса свинцовым голосом : «Вы, такой-то?»,
А сосед, мимо окон которого так же шёл трамвай,
он, в себя, из кольта....

С лица эпохи надобно –
снять влажную дрёму,
погружённую в туман с расшатанным эхом...

смехом, с мехом, с м е х о м..

Хочется обнять именно э т о утро,
обнять строки «Про это», и пусть, именно сейчас, именно ты,
будешь единственный читатель на свете,
а я буду единственный, при свете совести поэт,
мечтающий о трамвае, погромыхивающим
на бесконечном пути мечтания о лете...

И мы вдвоём,
наедине с пением вернувшихся птиц,
по целине ещё плохо прочитанных тобою страниц,
сообразим блиц :

Высоко догадаемся о том,
какая она, всеобъемлющая достоверность,
хватающая, как Мандельштам беззлобный воздух
беззубым ртом, взгляды прохожих распахнутыми ветками тополей...

Запрокинь, пожалуйста, голову в звёзды,
запропастись, пожалуйста, в необъятности невозможного,
строчками поэзии заболей! –

Пролитым цветом,
Прожитым летом,

Начинающейся случайностью
твоего поворота, скажем, направо;
Наглотавшейся беззаботности оравой
солнечных бликов на арках, на стёклах пенсне,
на Всаднике медном, на долгой дороге в дюнах и в соснах!
Всеобъемлющая свершившаяся случайность Слова – вполне сносна,

Мимолётна вечность о с о з н а в а н и я насколько – с в а м и я,
Переулки, на взгляды осиротевшие, на адреса с датами на досках,
страна опустевшая, как ночь к рассвету,
как погребённая под аплодисментами Ла Скала,
ещё тёплая в ариях и гортанях «Тоска»...

Тоска по высокому небу,
в котором не был,
в коем мне бы..

Всеобнимающее чувство потери –
всего что дорого, дорог и города,

Самой словесности
в пределах местности...

Тоска... Но «Тоска» с арией...
Эх... ночь качнула в нас раздумья карие.

10.

Ты не устал,
читающий, столько слов за один присест?
Я, извини, не предлагаю тебе присесть,

Только стихи, да стихи, а ими
сыт не будешь, всю душу изымет –

Это чтение, без героя,
Их, не спящих в ночь,
в мире трое : дом покинутый, жизнь мелькнувшая,
вспоминающий впрок минувшее...

Ты – не устал!
На тебя вся надежда, на детей твоих,
на эту весеннюю ночь без сна!

Завершай мой, оптимистический в трагедии,
радостно выстраданный стих,
потому что дальше, вслед за ним
следует, как за лескою блесна;

Как тень от молитвы не существующая,
как песня без голоса не спетая, –
Обратная сторона Луны – неисповедимая
в шаге и мотиве, не поддающаяся перспективе,
среда обитания всамделишного Зурбагана...

Только бы не было рук,
нацеленных, обнимающих
рукоять нагана!

Только бы остались птицы,
летящие по морю,
только бы дети, не знающие добра средь горя,
веры в бога и самого бога,
и нетронутого шагом порога, –

Оставались в нас, возвращались в нас,
умирающих в теле,
стареющих в мечтах... Ах,
Как хорошо, как свежо объятие ветра и
плюшевого мишки!
Раздавай улыбок излишки!

И к забытой кукле в истлевшем платьице
Слеза выросшей девочки,
из глубины взгляда на плоскость судьбы,
катится...

И среди миллионов пальцев,
погрязших в жирных будней плове,
Свершается что-то...
Звон, что-то успевший
на полуслове...

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126041702444