«Я одинок, как последний глаз
У идущего к слепым человека»
Владимир Маяковский
1.
Любишь говорить?
Проникновенные, говоришь, как живые,
Не отличимые от действительности,
мать-пере-мать,
строки гения?!
Молча вздрогнул звук.
Слово – сорвалось с уст...
Трубы органа, рана от нагана – как же волком выли!
И гнали их, и чурались их,
и устраивали на строки гонения!
То карболкой рассыпаны,
то в ноздри тычутся нашатырём,
чтобы очухалась, вздрогнул, охнули, оседая, –
От прикосновения пули, –
часикам так утра к четырём, –
К виску или к затылку...
Капнули –
Четырёхлетние в песочнице песок,
между двумя пятиэтажками,
И вот уже, край прощальной ямы высок,
Осыпается каплями тяжкими –
Прорва пасмурная непогод и глаз,
осторожно делающих ритуал рутины :
Кого в печь, кого в яму, кому захмелевший газ
В глаз выпученный, смерть в гортань, –
необратимы :
Расставания, разлуки,
расстояния последнего пути –
Нас руками относят...
Тень от дождя вкрадчивая...
Искусственные цветы.
Искусственный интеллект.
Истошные : «Пустите!», «Пусти!»,
Жизнь мёртвую
заколачивая...
А если любовь у тебя – кровь и душа – одна на двоих,
То это тебя, не её, не его, не «бог терпел...» – опускают в яму!
И будь он проклят, какой-то там,
переполненный поэзией смерти,
гениальный стих!
И пейзаж, беспробудно пьяный, –
Раскачается : ветками, детками вниз,
Кровь-то как видна из сердца – настежь!
Так и подбираешь потом : крюк – шее, ноге – скользкий карниз...
И ладошкой – глаза себе застишь.
2.
Несчастная любовь имени Маяковского –
неостановимая,
Как кровь Цесаревича Алексея, как поэзия под шеренгами с топотом!
На тысячи из мечтавших любить – один любимый, одна любимая, –
Но даже, если
я выведу из под камней в голову
рыдающий стих, что потом?
Когда люди не могут жить как в последний раз –
ни год, ни день, ни, к а ж е т с я,
Не будет вообще дрожать у Лилии Брик
на ужаснувшемся лице к о ж и ц а...
И голос мой,
уже разбившийся в кровь об глазницы из прочности стали;
Уже захлебнувшийся слезами вдов,
уже остывший от веры в богов, в зал п л а ч е т
О том, как, прощаясь с Матёрой, на бойню – судьбы свои и коров сдали
Сгорбленные жители ржавого механизма
имени умолкшего Маяковского... И оглохнет покой
мёртвый, как жизнь, з н а ч и т...
3.
До последнего вдоха любя :
Облетевшую под ноги клёном...
Вызываю огонь на себя! –
Оставаясь, в витийстве влюблённом, –
В хор, заплакавших песню, да как,
Уходящих по небу крылами –
Чувств! Пусть, скошенность в землю атак
(1) На руках вспоминается нами!
(2) Весом слёз не забудется нами!
День за днём свои строки губя :
Посреди лежбищ тел токовища...
Вызываю огонь на себя! –
– Да, последний остался! Пусть свищет
Над душою в крови – грозный смерч...
– Так нельзя жить, – объят взгляд пожаром.
Копошится двуногая смерть,
В роддомах раздают участь даром!
Над ребёнком, над тенью скорбя,
Что заплёвана в доску толпою,
Вызываю дожди на себя!
Я пытаюсь тащить к водопою
Развороченный пулей прыжок,
Царь зверей, гривой грозен багровой...
– Продержись, вдруг уйдут,
ну, дружок,
Здесь же бойня!
Здесь тянут коровой
На убой, это звери, пойми,
Эти добрые люди, лишь звери...
Вызываю!
Снам в сердце пальни,
Бог людской, и закрой, к чёрту, двери!
Обезумевший облик больниц,
Стариков и старух кроет простынь.
Вызываю всех брошенных ниц!
Всем отмучившимся присно – пристань :
Измождённого рая причал!
В грудь кричал по ночам, плакал птицей –
Тонкой шеей мальчишки встречал
Охлест взрыва войны, поплатиться
Видом тонким, как свечка вослед, –
Грузом «200» – за корм в миске строем,
Доедай, современник, сосед,
Кров и кровь...
Матом
хлеб будней
кроем!
Вызываю огонь на себя!
Помешавшиеся помешали
Чайной ложечкой воду...Любя
Тихий отсвет заката, скрижали
На колоннах Рейхстага – да, мы,
«Мы, псковские, дошли до Берлина!»...
Долго молча стояли дымы
Папирос... Дожидалась перина
Невернувшихся – белым пятном –
На подушках – в застиранном виде,
В почерневших в слезах об одном,
Если б кто ночи вдовые видел,
То, наверно, сказал бы, любя,
То воскрикнул бы вместе со мною :
Вызываю огонь на себя...
И белугою вспоротой вою.
© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126101904196
