Искусство, конечно, человеческое дело на земле, но не такое, над которым человек был бы до конца и безраздельно властен.
Здравствуйте все, кто меня слышит,
на всех перекрёстках Мироздания!
Мы продолжаем путь погружения в высоты тайны Искусства словесности. Наша задача скромна, но почётна : сделать попытку, позволить себе подумать, что мы не в конечной точке познания, а в пути, в процессе, в начале, и от нас не убавится, если мы немного отстранимся от мира стишков, от среды, в которой все уже всё знают и лишь обмениваются похвалами друг другу за шедевры потоком)
Мы здесь, на территории этой темы, ещё ничего не знаем, но ищем, нащупываем, нет, не пресловутые «тропы» из кубатуры семинаров Литературного института, но тропки, пунктиры невесомые, по которым по Небу ходят земные небожители,, или по которым по воде идут те, кто легче притяжения земного.
Искусство не ограничивается замыслом и таинственным образом так трансформирует или преображает авторский замысел, что является на свет многое и важнейшее, что и не предполагалось для всеобщего обозрения. В великих произведениях есть несметные богатства, о которых и не подозревали их творцы.
Творческий талантливый человек тем и отличается от обыкновенного творческого человека, что даёт не в меру, не по плечу, не то, что по силам сразу и сходу. Человек должен вложить в Искусство свою душу и вместе с ней самому ему неведомую душу своей души, иначе не будет Искусства, не осуществится творчество и восприятие творения.
Вопреки мнению практических людей, только то искусство и нужно человеку, которому он СЛУЖИТ, а не то, которое ПРИСЛУЖИВАЕТ ЕМУ, например, искусство языка, речи. Слова... «Вначале было Слово. И СЛОВО было у Бога..»
Искусство – это парадокс, своего рода : шокирующий эгоцентризм творящего, но не ради торжества эго, а для его исчезновения и преображения в состояние невероятно безграничной общности, в состояние всемирности. Соборность художественного служения, сконцентрированного на себе, на своих ощущениях творца, освещает, тем не менее, каждый закуток человеческого бытования и стоит в равноправных отношениях и глубокой близости к сердцам людей, в большей, нежели, напичканный декларацией чувств, массовый суррогат творчества, или адаптированная под обленившегося потребителя прекрасного, нежели имитация причастности к творчеству как таковому, состоящая из «пустых жестов над пустыми кастрюлями», или из не воплощённых в слове добрых намерений подёнщика досуга с хорошим аппетитом на искусство и посредственными «кулинарными манерами и приёмами».
Как только Искусство или его суррогат под вывеской искусства, принялось угождать эстетическим и всяким другим (религиозным и моральным) потребностям или прихотям человека, как только искусство докатилось до голой целесообразности и злободневности, до механического сопровождения или подобострастного ублажения, стоящих на одном и том же месте духовного роста, соглядатаев стен и строк, или образованных потребителей прекрасного, оно превратилось в добросовестного слугу, промотавшего наследство хозяина положения. Искусство сравнялось с жизнью, из поводыря сознательно ослепших превратилось в официанта содержательно объевшихся!)
«И лишь порой сквозь это тленье
Вдруг умилённо слышу я
В нём заключённое биенье
Совсем иного бытия»
(Владислав Ходосевич)
В среде стишочничества, одни пишут понятное,в смысле, лишённое смыслов, не воплощённое в слове, но лишь обозначенное, а другие читают и требуют от искусства словесности схожести с жизнью именно тех, кто о жизни-то и не задумывается, одними словами живёт, что внутри черепной коробки, что снаружи от неё. Они видят искусство похожим на мастерскую по производству содержательных вывесок, сообщений, в которых всё должно быть логически просчитано, завершено и оприходовано в стереотипы мышления, то есть приветствуются раскрашенные кое-как для привлекательности, отчёты или страницы дневника, или сообщения о погоде на природе, но всё-таки обязанных быть не умнее, не глубже, не выше, не сложнее, чем читающий, такой же, кстати, поэтический профан, как и тот, кто пишет. И вот эти два профана : квази поэт и читатель по верхам, понаслышке, найдя друг друга в местах обитания графоманства, хвалят красивые словесные раскраски типовых чувств, соответствий, взглядов, сторон бытия.
Но вот, однажды, 22 декабря 1817 года, Китс в письме к братьям обратил внимание на то, что всё искусство и искусство поэзии, в том числе, на самом деле базируется не на привычной логической завершённости, не на понятном содержании, а на некой ОТРИЦАТЕЛЬНОЙ СПОСОБНОСТИ, обладание коей жизненно необходимо каждому поэту.
Только тот, кто ею наделён ею «способен пребывать в неопределённости, тайне, сомнении без того, чтобы нетерпеливо искать фактов и разумных оснований». Нужна способность и настрой удовлетвориться полуправдой.
Отрицательная способность – это умение пребывать в том, что здравому смыслу кажется неясностью, и что стандартно образованные и вроде бы просвещённые люди объявляют темнотой, без рассудка и логики. Но искусство оказывается превышает рассудок или сознание обыкновенного человека. Искусство проживает по ту сторону логики с точки зрения более общей и высокой. Пребывание в неопределённости важнее для поэта и читателя поэзии, чем всё то, что можно назвать чувством красоты, и чем всё, что связано с Красотой, как отвлечённой идеей, но неспособно вместить своей противоположности.
Художник слова должен обладать даром созерцать мир и каждую его часть не в аналитической расчленённости и разъятости, но в первозданной цельности нетронутого бытия, где сложность не мешает простоте, а простота в себя включает сложность.
Ассоциативный ряд талантливого произведения уходит в бесконечность, это созданное состояние – не сон, но и не явь, это сон на яву.
Отрицательная способность отрицательна только в отношении отказа от той, другой, расчленяющей, рассудочной, рассудительной, научно-технической, официально-религиозной способности, которая способна лишь умертвить искусство, сравнять его с землей, в прямом и переносном смысле.
Именно разрушительную силу «трезвого рассудка» Китс почувствовал, вместе с нашим Баратынским как главный источник сведения искусства с небес на землю, превращение человека в маленькое зависимое существо, живущее вдалеке от жизни.
Величайший дар – умение от чего-то отвернуться, чего-то избежать, без него не может быть поэта. Не то, чтобы «удовлетвориться полуправдой», но познавать ту правду, которая без полуправды не познаваема!
Умение видеть мир ЧУДЕСНЫМ, А НЕ РАСКРАШЕННЫМИ СЛОВАМИ О ПРИРОДЕ-ПОГОДЕ, умение различать чудесное и красивое! – вот что отличает поэзию от стишков, талантливое от приемлемого.
Творческое усилие талантливого поэта направлено на то, чтобы в ЧУДЕСНОМ началась и продолжалась ЖИЗНЬ, а не просто время отведённое на чтение. Язык ЧУДЕСНОГО сам является чудом, или процессом пребывания в чудесах, то есть в состояниях, преобразующих ЛИЧНУЮ душу во ВСЕМИРНУЮ.
Как захлебнувшийся,
как потонувший в звёздах взгляд прекрасен!
Что-то восходит,
воздымается,
ни удержу не зная, ни отваги, –
Добавить голос взгляду,
давайте в голос моря взгляды перекрасим?
Недавно дождь упал в созвездия в пруду
и пятнами пошли от влаги, –
Потоки лунного молчания
теней колонн беседки...
Горсть капель здравствует,
всклянь напоив застывший миг,
срываясь с кромки дома.
Разлёгся на ладони век,
встречая каплю и без сетки –
Квадратов чёрных с белыми
на шахматной доске особняка, без тома –
Двадцать второго : с Оноре Бальзаком и с Марселем Прустом..
Как ничего не происходит, кроме :
взгляда, вспорхнувшего с ресницы в яму
Непрекращающейся звёздной глубины
с подножным хрустом!
Ночной фарватер Слова пуст, свободен для речей прохода.
Как будто всплеск весла
над бездыханною водой
приснился Валааму...
Как ходуном ходила палуба от пляски парохода –
По ватерлинию в крови идёт по Беломор-каналу..
Звала маму –
Справа по борту, чайка :
распростёртые крыла, как руки Чайки в пьесе.
Витала, вскинулась над небом,
вручную вырытым казёнными богами..
Я слов беспамятство
нашёл на дне холста
от взгляда Левитана в Плёсе...
Порой, невмоготу смотреть :
как ищут смысл на дне баграми!
Я прятал Слово в уголках квартир под слом,
в кроватках с мишкой;
Я укрывал его собой от стука в дверь
с командным окриком :
«Откройте!»
Часы показывали : «37»,
как градусник под мышкой;
Слово закручивало гайки
на, злом от судорог,
конвейере в Детройте..
– Мама, ты где! – взмолилось Слово, – Забери отсюда, мама,
Я не могу так жить! Отдай меня на растерзание в саванну, сгину,
Чем среди них, о двух ногах зверей... Не надо храма, мама!
Я укрывал ладошкой страх –
родиться снова человеком.
Лёг на спину.
Я падал ввысь,
прильнула высота к падению, так крепко!
В мгле затаился, может, обойдётся, впал в беспамятство,
в набат стеная...
На серой площади –
загаженная голубями кепка
На истукане Ленине – ладонь закинул вдаль.
В конвульсиях, степная, –
До горизонта пустошь лет,
насквозь в слезах, как жизнь, пылится...
...Очнулось Слово!
На мягкой тишине подушки в солнце,
с такой благою –
Высокой радостью – вдруг, мчатся кони,
водружая лица –
На пьедестал Небес : вне счастья с горем жить!
(1) Мир весь лучился под ногою...
(2) Мир ввысь случился! – под ногою...
© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126112006722
Это стихотворение условно в последовательности строф, можно считать, что в том состоянии, в котором они возникли, они происходят одновременно, то есть это цельный сгусток впечатлений одного мгновения из жизни поэта, или скоропись духа, действительно, сны на яву живущего, потустороннего во всеохватности человека. Конечно это только конспект состояния наваждения, как поэтической нормы. Это случайные слова, неслучайно оказавшиеся под рукой, это команда слов без назначенного старшего, это результат того, что что-то, возможно, ключевое и главное, осталось не высказанным, это победа невысказанного над сказанным. Это не череда событий, а круговорот или спирали восхождения над логикой, над какой-то там "темой", "я" авторское не только того, кто пишет, но и того, кто слышит написанное и того, кто "диктует случайность"...