​​​​​​​От кровения! – медленно падал,
Из под топота вызволив взгляд.
Рассусолит отменная падаль
Гибель в небо, почтив звукоряд
Горл в петле, наградит голословно
Ярлыком и полюбит взашей!
Я в крови возношу голос, словно
Поимённо, за всех малышей,
Что живьём умирают, воркую,
Штабелями, как брёвна, кладу
Беспросветные судьбы, ворую
Жирных карпов в господском пруду,
Чтобы сторож добра меня в спину
Одолел за проделку – багром!
Будто бойня встречает скотину,
Нас, в обнимку с ножом, ждёт погром :
Бездна Слова, язык заплетая,
Зверский лепет : «Небесных долой!».
Как под горло умолкшая стая
Камнем с неба вернулась домой,
Так и я, искупав в ливнях руки,
Воротился, один на один,
Раскачавшись, в крови от разлуки,
На зашторенных волнах гардин!
И уже не могу быть как прежде,
За спиной – гибель смерти, постой,
Мой народ, – бейте, пейте и режьте –
Понарошку, расстрел холостой!
Только срок облетевшей рябины
Истекает, как кровь, до конца!
Передёрнуты вслух карабины,
Снять готовые бледность с лица!
Чтобы вы ни о чём не узнали –
Залп и петли в последний рассвет,
Тонет кровь в Беломорском канале,
Погибает из окон поэт!
Век лежит, обескровлен закатом,
Время ластится стрелкой к восьми.
До локтей на мальчишке закатан
Белый цвет, если хочешь, возьми
Небо слов, мой народ, только, может,
Не пойдёшь в сапогах по нему –
По полёту, холодный блеск – гложет
Взгляд – в нутро Гончих Псов, подниму
Вровень с осенью жизни – крылатый,
Помирающий заживо стих,
Чтобы выплакать счастье смогла ты,
Жизнь, – из слёз во весь голос моих!


© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126110400719

---------------------------------------------------------------------------

Давайте попробуем разобраться как это так происходит, что именно хорошие творческие люди, любящие поэзию, любящие Искусство как таковое, люди начитанные, образованные, в том числе литературно, люди с большим жизненным опытом, вдруг, оказываются в первых рядах армии самых отвратительных негодяев и гонителей самой идеи поэзии, самой сути искусства и интеллигентности как способа жизни?

Вначале, надо уяснить, что Искусство, в том числе Искусство поэзии - это не статичное образование или сборник произведений разных лет, это процесс взращивания души, процесс, в прямом и переносном смысле, из плоти и крови, это путь, причём, путь альтернативного движения в будущее Человека. И на этом пути происходят события, имеющие не просто порядковое, но неизгладимое, требующее ответа души значение.

И такое событие в русской поэзии произошло.

Так называемый Серебряный век русской словесности, это не просто плеяда выдающихся разноплановых поэтов-современников, это не просто очередной этап развития художественного слова, это, в посыле и итоге своём :

ВЫЗОВ, БРОШЕННЫЙ ИСКУССТВОМ СЛОВА – ВСЕЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНИ И ГИБЕЛЬ, А НЕ ПРОСТО СМЕРТЬ, ВСЕХ КЛЮЧЕВЫХ УЧАСТНИКОВ ЭТОГО ВЫЗОВА!

Такие разные по стилю, образу жизни, мировоззрению и подходам к поэзии, поэты : Гумилёв, Ахматова, Есенин, Маяковский, Мандельштам, Пастернак, Хлебников, Цветаева, Блок...

Их объединяет не просто талант, дар слова от бога, но прежде всего, – самозабвенное стремление, интуитивное и сознательное, направить развитие души или сознания человека – во внутрь самого себя – там, «Царствие Небесное – внутри вас есть!». Каждый из них на пике своего творческого могущества бросает вызов – самому себе, всей собственной обыкновенно-культурной жизни и всей человеческой жизни, основанной на выживании любой ценой. когда «хорошие», ради спокойного умирания всех, убивают тем или иным способом, «лучших», то есть дерзнувших не согласиться с существующим порядком вещей!

Гибель их разниться в деталях, отличается по форме и длительности избранной для каждого из них казни : кого «просто взяли и расстреляли», кого-то «погрузили в атмосферу травли, забвения», кого-то «довели до самоубийства».

Суть в том, что власть или Государство, как поводырь послушных стад людей к доступному счастью на чужом горе в период от роддома до кладбища, это лишь исполнитель гибели поэтических мятежников духа, а заказчиком, теневым, всесильным, тем составом людей, которые «не ведают что творят», выступил сам народ, ставший на века населением. Как же так? А так, при всём при том, что в творческой биографии этих поэтов и тогда и по сей день найдётся немало любящих их и их поэзию обыкновенно-порядочных людей, эти люди всегда малочисленны, всегда добры вослед, всегда с поэзией до известных пределов, всегда под гнётом позитивного большинства, прущего к счастью спокойно и уверенно, сохраняя дистанцию между кровом и кровью, между своей любовью к искусству и себестоимостью этой любви.

Итак, дело даже не в том, что каждый из вышеназванных мною поэтов оказался один перед палачами Государства, дело в том, что каждый из них оказался один на один перед БЕЗДНОЙ ФАКТА НЕВОЗМОЖНОСТИ ПРИНЯТИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНИ КАК ТАКОВОЙ!

Они заглянули в Бездну.


Бездна заглянула в них. Обывателям от поэзии такой «хоккей не нужен», так высоко в глубины Неба никто заглядывать не собирался и не собирается. СЛОВО поэтическое воспринималось и воспринимается, максимум, как антураж культурного досуга, как хороший помощник для успешного выживания, выжимания веса в «мире гирь», а безмерность, извините, это уже блажь, куколки не готовы становиться бабочками при жизни, может быть, потом, после остановки сердца как-то всё устроится? Именно такая философия любящего обывателя обеспечивает одиночество тех, кто заглядывает в бездну, то есть бросает вызов всему человеческому – и добру и злу! – выходит на новый уровень – «искусства при свете совести».

«Вёслами отрубленных рук
Вы гребётесь в страну грядущего»

Сергей Есенин, известный массе почитателей в типовой рамке сентиментальности, остался неизвестным, хотя и «прочитанным до дыр», этой же массой участников поэзии со стороны, в горниле своего духовного мятежа против упрощённо-ласкательного восприятия человеческой жизни из всех будущих поколений почитателей таланта на крови.

СЛОВО, рождённое на кромке бездны, достигает в «Чёрном человеке», в поэме «Пугачёв», в поэме «Страна негодяев» – не просто художественных высот, но ОТКРОВЕНИЯ – от кровения, О ГИБЕЛИ лучших(!), которую уготовили и современники всем дерзновенным на все времена –

БЕЗЫСХОДНОЕ ОТЧАЯНИЕ ХЛЕЩЕТ ИЗ ГЛАЗ – СЛЕЗАМИ С КРОВЬЮ, ОТЧАЯНИЕ, ОТ ТОГО, ЧТО ЦЕЛЫМ САЙТАМ, МАТЬ ИХ В ДУШУ, ЦЕЛОМУ МИЛЛИОНУ ЛЮДЕЙ, подавившихся стишками, – УДАЁТСЯ ГОДАМИ ДЕЛАТЬ ВИД, ЧТО НИЧЕГО НЕ ПРОИЗОШЛО И МОЖНО ЖИТЬ ДАЛЬШЕ, ДЕНЬ ЗА ДНЁМ, КАК НИ В ЧЁМ НЕ БЫВАЛО!!!

Русская поэзия, как будто следуя за чеховскими людьми, становящимися лишними на фоне грохочущей поступи людей деловых, логических, практичных, внешних, бесслёзных, выбросила в небо истории фонтан окровавленных слёз и грёз – посредством, возникших на одном временном отрезке, поэтов, создавших неслыханное и неслыханное доселе словесное полотно – исповедь облетевшей, как последняя осень жизни, души, переставшей быть прислугой у земного понимания добра и зла, счастья и радости.

Гумилёв взвеял речь на высоту великого приключения, взрослое детство строк, путешествующих по миру – внешнему внутри – отразило ту сторону мятежности, которая вымыслом создаёт правду бытия, вызволяет душу из застенков комнатного добра, расширяет горизонт мечты до размеров океана, вливающегося в каплю сознания! Взрослый ребёнок перечит повзрослевшим до окаменелости жителям одной и той же реальности. С высокоподнятой головой встречает он свою гибель. Расстрел мечтателя, а не заговорщика – убили, в смысле повели под расстрел, не те, кто не знал о нём, как о романтике огромной широты а те, кто уже знал, что ТАКИЕ обыкновенным людям не нужны, а к власти пришли не просто «большевики», пришли ОБЫКНОВЕННЫЕ ДО КОСТЕЙ И СНОВ ЛЮДИ, они и до сих пор остаются хозяевами положения. Кто они? Посмотрите на участников окололитературных сайтов – это они и есть, это вы, милые тёти и дяди, тусовщики досуга, любители мёртвого Гумилёва...

Хлебников, ещё бо′льший большой ребёнок, чем Гумилёв, шёл по земле военного коммунизма с волшебной горстью слов в руках и на языке. Она играла всеми цветами радуги, она жила самостоятельной жизнью, восходила идеей всемирности, надеждой на ополоумевших, взад и вперёд, жителей выживания. Мальчишеская душа умирала от голода тела и голода непонимания окружающего мира, переполненного поиском места под солнцем. Гибель такой души на века запятнала всех нас, живущих потом, пОтом и на потом отложивших разговор о том, что есть Царствие небесное Поэзии и правда его.

Пастернак умирал, погибал в себе самом и во вне себя, начав с жизни-сестры, закончив чувством "двух стульев", на которых, как известно, никому не усидеть. Но начало было невероятно высоким, многообещающим, поэтским, нашим! "Оставьте в покое этого небожителя" - Джугашвили понимал, что кого-то надо оставить, что нельзя уничтожить всех, и Пастернак, не был недругом власти, оказался не-другом Цветаевой, Мандельштаму, Маяковскому, скатился на стишки под занавес сидения на этих самых двух стульях - на стуле ВСЕ и стуле ЛУЧШИЕ ИЗ ВСЕХ ПО СОВЕСТИ И ТАЛАНТУ ДЕРЗНОВЕНИЯ. Пастернак передал верёвку в разлуку с Цветаевой, конечно, не подозревая о её дальнейшем предназначении, но он остался ПОЭТОМ, ТО ЕСТЬ ЧЕЛОВЕКОМ, НЕ ЖИВУЩИМ ДЛЯ УЛУЧШЕНИЯ ЖИЗНИ ЛЮДЕЙ НА КАЖДЫЙ ДЕНЬ, НО НЕБОЖИТЕЛЕМ ПО КРОМКЕ ВЕЧНОСТИ. И жизнь внешняя вломилась в его дом, напомнила ему, кто в доме жизни хозяин. Пусть пример Пастернака послужит уроком тем, кто меняет поэта в себе на тусовщика, на жизнь между стульями, и вашим и нашим, споём и попляшем. Они у меня как два крыла, Пастернак и Ахматова, одной длины годов - по три года до рождения и после. Я читаю Пастернака до 1928 года, и помню о том, как трудно устоять перед соблазном слиться с толпой, как много можно потерять и как мало можно обрести.

Маяковский, ошарашил, ошеломил, оглушил человеческую житуху – нет, не революционными поэмами, это так, отходы производства, но сокровенностью вслух, разговором о любви, объяснением в любви во всеуслышание, обнажённым голосом, его лирическая сторона души, его реквием отчаяния и гимн Слову как таковому прозвучал и в «Облаке в штанах», и в «Про это», и в «Во весь голос». Такого внутреннего напряжения, такой самоотдачи – не требовалось от Слова и от поэта, и от человека вообще, и ему об этом в какой-то момент сурово и буднично намекнули сверху, да и снизу, сама действительность ставила за ним точку, сам ход развития событий, когда ушлые и подлые, расчётливые, рациональные и хладнокровные отодвинули наивных, хлещущих кровью чувств романтиков и мечтателей, в сторону, на задворки, как отработанный материал, как опасный прецедент самодостаточности в свободе словоизлияния для людей скрытных, себе на уме, для государства, где «рабы немы», трагедия служения вхолостую, трагедия осознания единственного цвета массовости – БУЛЫЖНОГО, серые стены, серые мышки, серые строчки, средние люди – не просили его, оказывается, всерьёз капать кровью в строчки, так, для виду, и его очередь на выход из потока, в котором все посредственности равны, настала! Он понял это. Поздно, но понял. Выхода, кроме как в расход, не было. Люди убили Маяковского – такие же, как участники любого околопоэтического сайта нашей современности, точно такие же как вы!!! Это надо понять, как дважды два четыре. Как то, что таланты нужны мёртвые живым, или прикидывающимся живыми.

Цветаева – единственный поэт, поднявший руку на саму жизнь человеческую, во всей полноте достоинства и скорби. Для неё «не от мира сего» и есть место пребывания и современные квази литературные дурищи, хлюпающие соплями аплодисментов тётки, облобызавшие её первые стихи, на расстоянии Сатурна от Земли что-то знают о ней, о её мятежной зачарованности всем самым противостоящим читательской черни, обывательской номенклатуре бытового приглядывания за поэзией. Цветаева – противоположена ВСЕМ, кто стал ВСЯКИМ, на ВСЕХ массовых путях и типовых представлениях о поэзии и самой человеческой жизни. Она – идущий в глаза реквием, позорить её высоту расхожим «нравится», такая же вульгарность, как придать публичности стишок или участвовать в конкурсе стишков, где подсчитывают количество запахов и цветов в строчках! Цветаева гибнет медленно, но на не доступной обывателям от любви к поэзии высоте. «ДАВНО РАЗОБЛАЧЁННАЯ МОРОКА» – все и каждый, всё выживание любой ценой, «На твой безумный мир – ответ один : отказ!». Цветаева погибает не в Елабуге, а в каждом доме, где поэзия на полке стоит или с придыханием читается, но где стишок хороший от поэзии не отличат! Цветаева гибнет истощённой до полного осушения сердца, кровь ушла из сердца, пересохла в венах, потому что поэзия НИКОМУ ИЗ ВАС НЕ НУЖНА, КАК ВДОХ И ВЫДОХ, КАК КРОВЬ В ВЕНАХ, КАК СПОСОБ СУЩЕСТВОВАНИЯ! Цветаева создала высоту Слова, на которой куда не пойдёшь, везде кромка пропасти, но ЖИТЬ там лучше, чем среди вас, обитатели любви к поэзии! Гибель Цветаевой продолжается каждый божий день, и зачем нужен такой «бог», при котором хорошие убивают лучших, чтобы всем было хорошо?!

Мандельштам – высшее, что знает на сегодняшний день сознание человека. Это сам переход на уровень четвёртого измерения. Это и есть путь или голос пути туда, где даже в страшном сне не может присниться «Изба-Читальня», «Стихи.ру» и т.п. вещи! Мандельштам создаёт, а не потребляет Слово. Его служение Языку – отменяет прикладной характер речи, и возводит её в ранг животворящей основы сознания. Неправильно сказать : «Прочти Мандельштама!», вернее будет сказать: «ПОМЕНЯЙ НА МГНОВЕНИЕ СВОЮ МЁРТВУЮ ЖИЗНЬ НА ЖИЗНЬ В РЕАЛЬНОМ МИРЕ, ИМЕНИ МАНДЕЛЬШТАМА!»

Ахматова оставалась одна, последняя из гибнущих, природная странница, жила то под одним, то под другим потолком друзей, где придётся, такая же безбытность как у Мандельштама, благородная бедность, из вещей : шаль, подаренная Мариной, рисунок её друга Модельяни, перстень, полученный от Гумилёва, потёртый чемоданишко, набитый блокнотами, тетрадями стихов и стихотворных набросков.Ахматова величава, не спесива, не надменна, а именно величава, по некрасовски : «Есть женщины в русских селеньях, С спокойною важностью лиц...». Ахматова – подвиг остаться – среди родины, на родине, среди равнины голой, посреди всех, последняя из тех, кто дерзнул – жить не жизнь человеческую, а поэзию жизни! Интеллигентность стиха – если кому понадобится узнать как жизнь обывателей убивает стиль и достоинство, загляните в стихи и календарь гибели Анны Ахматовой.

Блок погиб первым из этих последних держателей неба. Блоку первому орали в глаза стихов – «Ты – труп!», он первый согласился с этим криком, потому что СРЕДИ ВАС, МИЛЫЕ РЕБЯТА ЛЮБИТЕЛИ ПОЭЗИИ, только труп русской поэзии есть предмет почитания, не обессудьте за прямоту! Живых строчек Блока так много, что понадобилось целая уйма обывательского времени, чтобы забыть их значение, а главное тот его «тайный жар», который согрел самого поэта, который составляет высоту и счастье каждого гражданина поэзии.

ИТОГО :

Всё было бы ничего : стишки публичные, «мы сами люди не местные», какие-то старухи с конкурсами, клонами, претензиями на поэзию, какие-то сайты с размеренной тусовкой, милой грызнёй и болтологией, творческие потуги сотен тысяч людей, всё было бы ничего, если бы ЗА НАШИМИ СПИНАМИ НЕ БЫЛО НЕСЛЫХАННОЙ ДОСЕЛЕ ДЕРЗНОВЕННОЙ ПОПЫТКИ ЖИТЬ ПОЭЗИЕЙ, ПОПЫТКИ ПРИКОСНОВЕНИЯ ИЛИ ЗАГЛЯДЫВАНИЯ В БЕЗДНУ СЛОВА И ПОКАЗАТЕЛЬНОЙ ГИБЕЛИ ВСЕХ УЧАСТНИКОВ ЭТОЙ ПОПЫТКИ.

Именно факт этого всенародного погубления самых проникновенных создателей неземной речи – должен так встряхнуть совесть всех любителей поэзии наших дней, что всё, что кажется вполне милым, естественным, никому не мешающим, зла не желающим, баловством в рифму или тусовкой досуга вокруг да около поэтического наследия – должно предстать самым отвратительным, вульгарным, похабным, преступным и позорным делом жизни.

КРОВЬ ПОЭТОВ НА РУКАХ ИХ ЛЮБИТЕЛЕЙ, ТЕХ, КОТОРЫЕ БЫЛИ И ТЕХ, КОТОРЫЕ ЕСТЬ.

Нет у поэтов другой гибели, кроме как от рук порядочных людей, допускающих жизнь после казни лучших поэтов – жизнь дальнейшую без малейших перемен в себе, в своём отношении к собственным творческим возможностям и в каждом божьем дне времяпрепровождения!